Не выпадет дождь. Сухая земля…
Добавить в моё избранное
7 мин, 0 сек 17036
— Филипп раздражено взмахнул рукой, чуть не скинув со стола стопку книг, — Ты сам учил меня, а теперь забиваешь голову бреднями, которые ни тебе, ни другим не принесут пользы!
— Наука существует ради науки. Ради познания как такового.
— Расскажи это «братьям»! Будь у нас золото, мы могли бы откупиться хоть от преисподней. И ты прославишь свое имя… — Чем же? Тем, что меня станут осаждать толпы желающих ухватить чудодейственный рецепт? Нет, Филипп. Впрочем… я еще думаю. Мне удалось получить Зерно. К вечеру я решу, чем оно станет.
— Золотом, чем же еще! — буркнул Филипп, в мечтах уже всходивший на корабль.
… Ни смерти нет, ни предела. Утешайся этим, пока можешь, пока не явилась за тобой женщина с глазами из воска, или дитя с губами алыми, словно кармин… пока не поднялись из тигля нити расплавленного металла, обвивая жадный до знания мозг.
Кто ты, ребенок, не имеющий пола и возраста? — спрашивал Мигель беззвучно, не решаясь коснуться смеющегося младенца. Глаза андрогина были — ожившая ртуть — гремучее серебро, горькая темная настойка, которую дают умирающим для облегчения боли.
— Ты… это что?! — голос Филиппа прервался.
— Я его создал.
Золотое дитя улыбнулось Филиппу.
Под вечер Мигеля одолел кашель, а потом пришла слабость.
— Я-то думал, что расплатился долгими годами поисков и бессонными ночами, — криво усмехнувшись, сказал он.
— А нет.
— Надо позвать лекаря, — неуверенно начал Филипп, но старший товарищ покачал головой.
— Уж если я сам не смогу излечить себя, никто мне не поможет.
Ночью в дверь постучали. Мигель распахнул дверь — горький ночной воздух хлынул в легкие, вновь вызывая кашель. Никого не было.
— Предупреждают… — с тоской проговорил Филипп, оглядывая комнату, словно ожидая увидеть вылезающих из-под кровати «братьев».
— Соседи, наверное. Кто-то донес.
— Почему? — Мигель смотрел на помощника непонимающе, но заранее укоризненно.
— Книга. Не хватило духу… избавиться.
Мигель задумчиво перевел взгляд на пламя. Неподалеку в колыбели спало Золотое дитя.
— Значит, и вправду пора на корабль.
Сборы не отняли много времени — Филиппу мало что было нужно, а ребенок не являлся обычным ребенком.
— Это поймет любой, взглянув ему в глаза. Но в глаза люди не смотрят. Особенно детям.
Еще не рассвело, но пахло пылью.
— Хоть бы все же пошел дождь, — пробормотал Мигель, поправляя одеяло младенца.
— Книга… — покаянно сказал Филипп.
— Я закрыл ее в сундуке. Но нельзя оставлять… — Пусть будет. Я читать ее не намерен — мало ли что сочинят горячие головы. Дуракам она затмевает разум и заставляет ждать невозможного. А мне она вреда не принесет — пусть остается в доме. Даже полипусу нужна раковина.
«А еще я прошел до конца избранной дорогой, и скоро умру, и мне безразлично. Книги, написанные дураками, заслуживают огня».
Мигель вернулся в дом и сел у окна, прислушиваясь к давно затихшему перестуку копыт.
Под вечер в дом вновь постучали. Прав был Филипп — от «братьев» можно было бы откупиться, отыщи Мигель тайну золота, от них самих или от их покровителей — и уехать в деревню, и доживать последние дни в маленьком доме среди вечной коричневой пыли, от которой апельсиновые деревья не цветут по весне. Но золота нет и не будет. А защитная грамота не поможет совершившему преступление.
Показалось, что вместо Хвостатой звезды на балахонах «братьев» вышит полипус. А собственно, разницы нет, звезда ли обрушит мир в бездну, огромный ли моллюск утащит его на дно. Мир, или одного единственного человека — разницы нет.
Копыта мулов дробно постукивали по растрескавшейся земле, позвякивали колокольчики — тоненько и скучно.
Филипп то и дело оглядывался — не скачут ли всадники с хорошей или плохой вестью? Но повсюду было пусто — и вокруг ни птицы, ни ящерицы.
Погонщик мулов тянул под нос один и тот же заунывный куплет, уже не раздражая слух, настолько сливалась песня с коричневой землей и раскаленным воздухом.
Ребенок дремал.
Проехали мимо одной из обителей ушедших от мира — жители ее носили одежду из самой грубой ткани, спали на чахлой соломе, ели сухие зерна и не смели даже улыбаться друг другу.
«Это не жизнь», — думал Филипп, держа ребенка. «Если самые праведные выбирают отказ от простого человеческого счастья, что же остается остальным? Зачем он нужен, такой мир, исполненный тоски и запретов?» Дорога убаюкала и его. Во сне Филипп видел Мигеля, стоящего у окна, и себя, едущего по опаленной солнцем дороге без начала и края.
Свет резал глаза сквозь веки. Филипп распахнул их, в изумлении видя, как полыхает в небе Хвостатая звезда, и летит к земле неторопливо. Небо было изумрудного цвета. Дитя открыло глаза и смеялось счастливо, протягивая руки к полыхающему над головой чуду.
— Наука существует ради науки. Ради познания как такового.
— Расскажи это «братьям»! Будь у нас золото, мы могли бы откупиться хоть от преисподней. И ты прославишь свое имя… — Чем же? Тем, что меня станут осаждать толпы желающих ухватить чудодейственный рецепт? Нет, Филипп. Впрочем… я еще думаю. Мне удалось получить Зерно. К вечеру я решу, чем оно станет.
— Золотом, чем же еще! — буркнул Филипп, в мечтах уже всходивший на корабль.
… Ни смерти нет, ни предела. Утешайся этим, пока можешь, пока не явилась за тобой женщина с глазами из воска, или дитя с губами алыми, словно кармин… пока не поднялись из тигля нити расплавленного металла, обвивая жадный до знания мозг.
Кто ты, ребенок, не имеющий пола и возраста? — спрашивал Мигель беззвучно, не решаясь коснуться смеющегося младенца. Глаза андрогина были — ожившая ртуть — гремучее серебро, горькая темная настойка, которую дают умирающим для облегчения боли.
— Ты… это что?! — голос Филиппа прервался.
— Я его создал.
Золотое дитя улыбнулось Филиппу.
Под вечер Мигеля одолел кашель, а потом пришла слабость.
— Я-то думал, что расплатился долгими годами поисков и бессонными ночами, — криво усмехнувшись, сказал он.
— А нет.
— Надо позвать лекаря, — неуверенно начал Филипп, но старший товарищ покачал головой.
— Уж если я сам не смогу излечить себя, никто мне не поможет.
Ночью в дверь постучали. Мигель распахнул дверь — горький ночной воздух хлынул в легкие, вновь вызывая кашель. Никого не было.
— Предупреждают… — с тоской проговорил Филипп, оглядывая комнату, словно ожидая увидеть вылезающих из-под кровати «братьев».
— Соседи, наверное. Кто-то донес.
— Почему? — Мигель смотрел на помощника непонимающе, но заранее укоризненно.
— Книга. Не хватило духу… избавиться.
Мигель задумчиво перевел взгляд на пламя. Неподалеку в колыбели спало Золотое дитя.
— Значит, и вправду пора на корабль.
Сборы не отняли много времени — Филиппу мало что было нужно, а ребенок не являлся обычным ребенком.
— Это поймет любой, взглянув ему в глаза. Но в глаза люди не смотрят. Особенно детям.
Еще не рассвело, но пахло пылью.
— Хоть бы все же пошел дождь, — пробормотал Мигель, поправляя одеяло младенца.
— Книга… — покаянно сказал Филипп.
— Я закрыл ее в сундуке. Но нельзя оставлять… — Пусть будет. Я читать ее не намерен — мало ли что сочинят горячие головы. Дуракам она затмевает разум и заставляет ждать невозможного. А мне она вреда не принесет — пусть остается в доме. Даже полипусу нужна раковина.
«А еще я прошел до конца избранной дорогой, и скоро умру, и мне безразлично. Книги, написанные дураками, заслуживают огня».
Мигель вернулся в дом и сел у окна, прислушиваясь к давно затихшему перестуку копыт.
Под вечер в дом вновь постучали. Прав был Филипп — от «братьев» можно было бы откупиться, отыщи Мигель тайну золота, от них самих или от их покровителей — и уехать в деревню, и доживать последние дни в маленьком доме среди вечной коричневой пыли, от которой апельсиновые деревья не цветут по весне. Но золота нет и не будет. А защитная грамота не поможет совершившему преступление.
Показалось, что вместо Хвостатой звезды на балахонах «братьев» вышит полипус. А собственно, разницы нет, звезда ли обрушит мир в бездну, огромный ли моллюск утащит его на дно. Мир, или одного единственного человека — разницы нет.
Копыта мулов дробно постукивали по растрескавшейся земле, позвякивали колокольчики — тоненько и скучно.
Филипп то и дело оглядывался — не скачут ли всадники с хорошей или плохой вестью? Но повсюду было пусто — и вокруг ни птицы, ни ящерицы.
Погонщик мулов тянул под нос один и тот же заунывный куплет, уже не раздражая слух, настолько сливалась песня с коричневой землей и раскаленным воздухом.
Ребенок дремал.
Проехали мимо одной из обителей ушедших от мира — жители ее носили одежду из самой грубой ткани, спали на чахлой соломе, ели сухие зерна и не смели даже улыбаться друг другу.
«Это не жизнь», — думал Филипп, держа ребенка. «Если самые праведные выбирают отказ от простого человеческого счастья, что же остается остальным? Зачем он нужен, такой мир, исполненный тоски и запретов?» Дорога убаюкала и его. Во сне Филипп видел Мигеля, стоящего у окна, и себя, едущего по опаленной солнцем дороге без начала и края.
Свет резал глаза сквозь веки. Филипп распахнул их, в изумлении видя, как полыхает в небе Хвостатая звезда, и летит к земле неторопливо. Небо было изумрудного цвета. Дитя открыло глаза и смеялось счастливо, протягивая руки к полыхающему над головой чуду.
Страница 2 из 2
