Возможно, я выпил слишком много шампанского, или от терпких духов Кларисс, дребезжащего сияния люстр помутилось в голове, но джаз этим вечером — зловещая какофония, безумная истерия. Лоснящиеся лица музыкантов — уродливые, лица монстров, искаженные золотисто-коричневые пятна. Сквозь клубы сигаретного дыма и мельтешение красок — женский силуэт в широкополой, почти карикатурной шляпе с черными перьями. Длинное платье, такое же черное, скрывает слишком худое тело — обнажены лишь запястья, мертвенно-бледные, как и серьезное красивое лицо, будто вылепленное из воска; тонкий нос, глаза — темные провалы, подобные бездне — пусты и бесконечны.
Добавить в моё избранное
6 мин, 18 сек 7261
Она смотрит прямо на меня, с другого конца зала, но я словно чувствую ее леденящее, гнилостное дыхание — и впервые не знаю, кто передо мной: человек или… кто-то другой. До чего же приятно.
— Это одна из сестер Блэкворд, — Кларисс пробирается ко мне, извиваясь как змея, маленькая, стройная, будто мальчишка, вручает бокал с осточертевшим шампанским.
— Больше нет ничего, — нехотя оправдывается и переводит взгляд на ту женщину — Блэкворд.
— Они живут за городом, у реки, в старом готическом особняке — такая банальность. Они все время ходят в черном, в вечном трауре — когда-то их было четверо. Потом одна умерла, утопилась в пруду от несчастной любви, был еще громкий скандал… и тогда начались странности — их все еще четверо.
Кларисс выдохнула, залпом опрокинула бокал — хрустальная струйка стекает с уголка нарисованного бордового рта.
— Кажется, наше дело. Все молчат. Четыре так четыре, кто из них кто — думать не хотят. А ведь одна мертва… и опасна. Все мертвые опасны.
— Не опаснее живых. А ты, кажется, переборщила, — Кларисс скоро станет глупо хихикать. Я мимолетом касаюсь ее щеки — горячая.
— Пойдем, пойдем скорее. Пока гости не стали разбредаться, и хозяева не прознали, что мы тут лишние… меня уже тошнит от этой, — она брезгливо поморщилась, — музыки… Кларисс скорее тошнило от выпивки, но сестрица Блэкворд исчезла, а с ней — весь темный флер, демонический дух, и веселье вокруг — праздничная обертка для пустоты.
Прочь.
Проселочную дорогу размыло дождем. Мы остановили автомобиль на обочине, в тени раскидистого граба. Кларисс нервно барабанит пальцем по рулю.
— Как представимся? Заблудившимися путниками?
— Можно и так… — от дома, скрывающегося среди старых слив, увитого плющом, покрывшегося мхом, веет затхлостью и смертью. Это место для меня — дурман.
— Не нравится мне это дело, — бормочет Кларис, — и ты мне не нравишься. Ты за меня, помнишь?
— Уймись, — я уверено улыбаюсь.
— Я просто в предвкушении… — Это и пугает. Идем, — она проверяет пистолет в маленькой кокетливой сумочке, поправляет золотистый завиток на виске, подкрашивает губы. Будто бы ее что-то спасет. Кто-то кроме меня.
Нам сразу открывают дверь, нас приглашают внутрь и любезно выслушивают.
Мрачная гостиная и четыре сестры в черных шифоновых платьях, задрапированные в черный тюль, скрытые под черной вуалью очаровательных шляпок. При дневном свете — их лица болезненно-желты, а глаза тусклы. Одна из них кукла, но как отличить, когда от каждой сладостно смердит болотом?
Они говорят свои имена — Бэль, Ирэн, Марго, Сесиль, — и когда представляются — совершенно не похожи: ни лицом, ни нарядом, ни шепотом голоса. Но пустой разговор о погоде — и они вновь сливаются, воспоминания путаются, и разум — в тумане.
Дорога к городу подробно рассказана, скупо описаны скромные достопримечательности, выпито по две чашки ароматного травяного чая.
Кларисс теряется. Она ждет от меня знака, но мне нечего сказать.
Тягостная пауза. Уходить нам рано, а причин остаться нет — только если не проявить откровенность.
И одна сестер разбивает тишину, проявляет эту самую откровенность:
— А вы ведь лжете. Я видела вас вчера у Рейнольдов, вы, — она смотрит на меня, — не могли отвести от меня взгляд, а вы, — на Кларисс, — собирали глупые сплетни.
— Сесиль!
Точно — Сесиль. Та же глупая шляпка, тень от которой скрывает лицо.
— Ты же обещала! Клялась, что больше никогда, и вновь сбежала на вечеринку, — кажется, это Марго — самая старшая.
— Прошу вас, не ругайте ее, — Кларисс спохватывается, изображает свое самое искреннее раскаянье.
— Уж лучше сердитесь на нас за этот бесстыжий фарс… просто… любопытство мой страшный грех, особенно любопытство к таким таинственным историям. И это связывает нас с Энди, — она обняла мою руку, — сильнее любых брачных церемоний. Он писатель, замечательнейший писатель, мы собираем по миру мистические истории, легенды, а потом Энди придает им литературную форму: превращает в увлекательный детектив или душераздирающую драму.
— Думаете, наша история могла бы стать основой для романа? — Марго дружелюбно улыбается.
— Это в какой-то степени льстит, дорогая Кларисс. Но в нашей семье нет никаких пугающих тайн. Из тех, что можно поведать миру.
— Когда Бэль умерла, мы были вне себя от горя, — Ирэн трагично опускает ресницы.
Та, которая представилась Бэль, согласно кивает:
— Да-да, это было ужасно.
— Так больно.
— Несправедливо.
— О, — Кларисс не знает, что сказать, неуверенно поглядывает на меня. А я начинаю догадываться — и не удерживаюсь, представляю Кларисс в трауре.
— Вас должно быть смущает, что я говорю о своей смерти, — Бэль издает смешок.
— Но, разумеется, я не та самая Бэль.
— Это одна из сестер Блэкворд, — Кларисс пробирается ко мне, извиваясь как змея, маленькая, стройная, будто мальчишка, вручает бокал с осточертевшим шампанским.
— Больше нет ничего, — нехотя оправдывается и переводит взгляд на ту женщину — Блэкворд.
— Они живут за городом, у реки, в старом готическом особняке — такая банальность. Они все время ходят в черном, в вечном трауре — когда-то их было четверо. Потом одна умерла, утопилась в пруду от несчастной любви, был еще громкий скандал… и тогда начались странности — их все еще четверо.
Кларисс выдохнула, залпом опрокинула бокал — хрустальная струйка стекает с уголка нарисованного бордового рта.
— Кажется, наше дело. Все молчат. Четыре так четыре, кто из них кто — думать не хотят. А ведь одна мертва… и опасна. Все мертвые опасны.
— Не опаснее живых. А ты, кажется, переборщила, — Кларисс скоро станет глупо хихикать. Я мимолетом касаюсь ее щеки — горячая.
— Пойдем, пойдем скорее. Пока гости не стали разбредаться, и хозяева не прознали, что мы тут лишние… меня уже тошнит от этой, — она брезгливо поморщилась, — музыки… Кларисс скорее тошнило от выпивки, но сестрица Блэкворд исчезла, а с ней — весь темный флер, демонический дух, и веселье вокруг — праздничная обертка для пустоты.
Прочь.
Проселочную дорогу размыло дождем. Мы остановили автомобиль на обочине, в тени раскидистого граба. Кларисс нервно барабанит пальцем по рулю.
— Как представимся? Заблудившимися путниками?
— Можно и так… — от дома, скрывающегося среди старых слив, увитого плющом, покрывшегося мхом, веет затхлостью и смертью. Это место для меня — дурман.
— Не нравится мне это дело, — бормочет Кларис, — и ты мне не нравишься. Ты за меня, помнишь?
— Уймись, — я уверено улыбаюсь.
— Я просто в предвкушении… — Это и пугает. Идем, — она проверяет пистолет в маленькой кокетливой сумочке, поправляет золотистый завиток на виске, подкрашивает губы. Будто бы ее что-то спасет. Кто-то кроме меня.
Нам сразу открывают дверь, нас приглашают внутрь и любезно выслушивают.
Мрачная гостиная и четыре сестры в черных шифоновых платьях, задрапированные в черный тюль, скрытые под черной вуалью очаровательных шляпок. При дневном свете — их лица болезненно-желты, а глаза тусклы. Одна из них кукла, но как отличить, когда от каждой сладостно смердит болотом?
Они говорят свои имена — Бэль, Ирэн, Марго, Сесиль, — и когда представляются — совершенно не похожи: ни лицом, ни нарядом, ни шепотом голоса. Но пустой разговор о погоде — и они вновь сливаются, воспоминания путаются, и разум — в тумане.
Дорога к городу подробно рассказана, скупо описаны скромные достопримечательности, выпито по две чашки ароматного травяного чая.
Кларисс теряется. Она ждет от меня знака, но мне нечего сказать.
Тягостная пауза. Уходить нам рано, а причин остаться нет — только если не проявить откровенность.
И одна сестер разбивает тишину, проявляет эту самую откровенность:
— А вы ведь лжете. Я видела вас вчера у Рейнольдов, вы, — она смотрит на меня, — не могли отвести от меня взгляд, а вы, — на Кларисс, — собирали глупые сплетни.
— Сесиль!
Точно — Сесиль. Та же глупая шляпка, тень от которой скрывает лицо.
— Ты же обещала! Клялась, что больше никогда, и вновь сбежала на вечеринку, — кажется, это Марго — самая старшая.
— Прошу вас, не ругайте ее, — Кларисс спохватывается, изображает свое самое искреннее раскаянье.
— Уж лучше сердитесь на нас за этот бесстыжий фарс… просто… любопытство мой страшный грех, особенно любопытство к таким таинственным историям. И это связывает нас с Энди, — она обняла мою руку, — сильнее любых брачных церемоний. Он писатель, замечательнейший писатель, мы собираем по миру мистические истории, легенды, а потом Энди придает им литературную форму: превращает в увлекательный детектив или душераздирающую драму.
— Думаете, наша история могла бы стать основой для романа? — Марго дружелюбно улыбается.
— Это в какой-то степени льстит, дорогая Кларисс. Но в нашей семье нет никаких пугающих тайн. Из тех, что можно поведать миру.
— Когда Бэль умерла, мы были вне себя от горя, — Ирэн трагично опускает ресницы.
Та, которая представилась Бэль, согласно кивает:
— Да-да, это было ужасно.
— Так больно.
— Несправедливо.
— О, — Кларисс не знает, что сказать, неуверенно поглядывает на меня. А я начинаю догадываться — и не удерживаюсь, представляю Кларисс в трауре.
— Вас должно быть смущает, что я говорю о своей смерти, — Бэль издает смешок.
— Но, разумеется, я не та самая Бэль.
Страница 1 из 2
