Лабиринту коридоров мог позавидовать самый запутанный из уровней Doom'а. И несть ему конца и края, как говорится. Хорошо, что после стольких попыток я запомнила, где, что и как расположено. Опаньки! А вот и монстры, которых мне так сильно не хватало последние несколько минут — огромные обезъяноподобные и совсем недобродушные увальни в белых халатах. Санитары, так их перетак! Лица сосредоточенные, руки растопырены, не кричат, не матерятся — толку-то! Опыт за плечами под стать размерам самих выродков.
Добавить в моё избранное
6 мин, 36 сек 14395
Пугает настолько сильно, что сам он начинает жутко выть в ответ.
В общем, психи в едином порыве затеяли своеобразную перекличку: пятеро из шести дурачков в каждой палате принимались истошно вопить, в ответ на вой, доносящийся из-за соседней стены.
Девочка-эльфийка подбежала к впавшим в ступор студентам и стала причитать и просить, чтобы кто-нибудь вытащил ее отсюда. Только Мыша флегматично сидела перед окном с выдуманной удочкой в крючковатых пальцах. Воспользовавшись моментом, я разбежалась и бросила свое тело в соседний стеклянный прямоугольник. Решеток на четвертом этаже нашей психушки отродясь не было, поэтому из преград на моем пути встал лишь хрупкий лед давно немытого стекла. Я почувствовала, как оно с треском ломается, взрезает мою бледную кожу острыми краями и осколками — я с удовольствием смаковала это ощущение, потому что, не знаю, почему, но мне оно показалось приятным. Неимоверным усилием поворачиваю голову в сторону оставшейся где-то справа палаты, чтобы рассмотреть, что там происходит, но вижу лишь скомканные и расплывающиеся лица — весь мир идет трещинами и раскалывается… Я в холодном поту вскакиваю с постели. Укутавшись в ночную мглу, тишину и драные одеяла, на колченогих койках в тревожном/безмятежном/радужном/кошмарном сне закуклившимися бабочками скукожились пациенты.
— Что? — интересуется новенькая с зубодробильным именем. После транквилизаторов очень долго разговариваешь исключительно односложно. Бедная девочка.
— Опять летала во сне, — улыбаюсь я, подсев на краешек ее скрипучей кровати. Падающий свет луны подчеркивает бледность и красоту «принцессы». Красоту действительно нечеловеческую. Несмотря на фиолетовый синяк под левым глазом — кто-то из выродков перестарался.
— Я скоро уйду отсюда, — ни с того, ни с сего говорит девочка, и я отмечаю про себя, что ближайшее время надо за ней присматривать, чтобы бедняжка ничего с собой не сделала. Хотя, для нее так будет намного легче. Не будет издевательств, каждодневных изнасилований, запаха паленой кожи — твоей кожи, о которую тушат окурки разжиревшие садисты, не будет постоянно окружающих тебя идиотов, которые только что мирно пускали слюни и лопотали что-то на одним им понятном языке, а глядишь — и они уже втыкают тебе в глаз заныканный карандаш. Не со зла. Просто им кажется, что так надо… Если сама не могу уйти, так хоть попробую отпустить девочку.
— Послушай, милая, — начинаю я. Импровизирую на ходу: — А ты красиво летаешь?
— Не знаю, — растерянно отвечает «принцесса».
— Неужели ты еще ни разу не пробовала? — Господи, какую же я несу чушь?
Она лишь отрицательно мотает светловолосой головкой.
— Все эльфийские принцессы умеют летать. Они просто превращаются в сказочно красивых белых бабочек и улетают далеко-далеко — туда, где им хорошо, где их никто и никогда не обижает.
— Правда? — недоверчиво спрашивает бедняжка. По блеску в глазах я вижу, что она уже все решила.
Девочка встает с кровати, шлепает босыми ногами к окну, резко его распахивает — я даже не пытаюсь ее остановить. Затем возвращается ко мне, обнимает и, прошептав: «Спасибо. Я очень-очень скоро приду за тобой. Я спасу тебя, верь мне», — запрыгивает на подоконник и шагает в темноту.
Зажмурившись, я жду противного чавкающего звука, когда тело разбивается об асфальт, но его все нет и нет. Подходить к окну и смотреть вниз на изломанное тело нет никакого желания, а потому я продолжаю сидеть на чужой кровати, тупо уставившись в едва-едва начинающее светлеть небо. Что-то щекочет подбородок. Дотронувшись до него, я ощущаю на пальцах влагу — оказывается, я уже давно сижу и плачу. Как дура! Подумав так, я начинаю смеяться. Сперва сдерживаясь, затем перехожу на дикий безудержный хохот, нисколько не заботясь, что очень скоро меня услышит какой-нибудь кретин-полуночник и в ответ разразится полными безумия криками. Смех раздирает грудь, кажется, я сама сейчас лопну от этих сотрясающих тело конвульсий.
В распахнутое настежь окно влетает большая бабочка с белыми крылышками и садится мне на указательный палец. Затем залетает еще одна. И еще. И еще. Сотни бабочек влетают в окно и, щекоча мою кожу нежными поцелуями своих крылышек, вновь улетают в светлеющее небо. Впервые в жизни я по-настоящему счастлива.
В общем, психи в едином порыве затеяли своеобразную перекличку: пятеро из шести дурачков в каждой палате принимались истошно вопить, в ответ на вой, доносящийся из-за соседней стены.
Девочка-эльфийка подбежала к впавшим в ступор студентам и стала причитать и просить, чтобы кто-нибудь вытащил ее отсюда. Только Мыша флегматично сидела перед окном с выдуманной удочкой в крючковатых пальцах. Воспользовавшись моментом, я разбежалась и бросила свое тело в соседний стеклянный прямоугольник. Решеток на четвертом этаже нашей психушки отродясь не было, поэтому из преград на моем пути встал лишь хрупкий лед давно немытого стекла. Я почувствовала, как оно с треском ломается, взрезает мою бледную кожу острыми краями и осколками — я с удовольствием смаковала это ощущение, потому что, не знаю, почему, но мне оно показалось приятным. Неимоверным усилием поворачиваю голову в сторону оставшейся где-то справа палаты, чтобы рассмотреть, что там происходит, но вижу лишь скомканные и расплывающиеся лица — весь мир идет трещинами и раскалывается… Я в холодном поту вскакиваю с постели. Укутавшись в ночную мглу, тишину и драные одеяла, на колченогих койках в тревожном/безмятежном/радужном/кошмарном сне закуклившимися бабочками скукожились пациенты.
— Что? — интересуется новенькая с зубодробильным именем. После транквилизаторов очень долго разговариваешь исключительно односложно. Бедная девочка.
— Опять летала во сне, — улыбаюсь я, подсев на краешек ее скрипучей кровати. Падающий свет луны подчеркивает бледность и красоту «принцессы». Красоту действительно нечеловеческую. Несмотря на фиолетовый синяк под левым глазом — кто-то из выродков перестарался.
— Я скоро уйду отсюда, — ни с того, ни с сего говорит девочка, и я отмечаю про себя, что ближайшее время надо за ней присматривать, чтобы бедняжка ничего с собой не сделала. Хотя, для нее так будет намного легче. Не будет издевательств, каждодневных изнасилований, запаха паленой кожи — твоей кожи, о которую тушат окурки разжиревшие садисты, не будет постоянно окружающих тебя идиотов, которые только что мирно пускали слюни и лопотали что-то на одним им понятном языке, а глядишь — и они уже втыкают тебе в глаз заныканный карандаш. Не со зла. Просто им кажется, что так надо… Если сама не могу уйти, так хоть попробую отпустить девочку.
— Послушай, милая, — начинаю я. Импровизирую на ходу: — А ты красиво летаешь?
— Не знаю, — растерянно отвечает «принцесса».
— Неужели ты еще ни разу не пробовала? — Господи, какую же я несу чушь?
Она лишь отрицательно мотает светловолосой головкой.
— Все эльфийские принцессы умеют летать. Они просто превращаются в сказочно красивых белых бабочек и улетают далеко-далеко — туда, где им хорошо, где их никто и никогда не обижает.
— Правда? — недоверчиво спрашивает бедняжка. По блеску в глазах я вижу, что она уже все решила.
Девочка встает с кровати, шлепает босыми ногами к окну, резко его распахивает — я даже не пытаюсь ее остановить. Затем возвращается ко мне, обнимает и, прошептав: «Спасибо. Я очень-очень скоро приду за тобой. Я спасу тебя, верь мне», — запрыгивает на подоконник и шагает в темноту.
Зажмурившись, я жду противного чавкающего звука, когда тело разбивается об асфальт, но его все нет и нет. Подходить к окну и смотреть вниз на изломанное тело нет никакого желания, а потому я продолжаю сидеть на чужой кровати, тупо уставившись в едва-едва начинающее светлеть небо. Что-то щекочет подбородок. Дотронувшись до него, я ощущаю на пальцах влагу — оказывается, я уже давно сижу и плачу. Как дура! Подумав так, я начинаю смеяться. Сперва сдерживаясь, затем перехожу на дикий безудержный хохот, нисколько не заботясь, что очень скоро меня услышит какой-нибудь кретин-полуночник и в ответ разразится полными безумия криками. Смех раздирает грудь, кажется, я сама сейчас лопну от этих сотрясающих тело конвульсий.
В распахнутое настежь окно влетает большая бабочка с белыми крылышками и садится мне на указательный палец. Затем залетает еще одна. И еще. И еще. Сотни бабочек влетают в окно и, щекоча мою кожу нежными поцелуями своих крылышек, вновь улетают в светлеющее небо. Впервые в жизни я по-настоящему счастлива.
Страница 2 из 2
