«Они превратились в птиц и улетели, — шепчет Азек в лихорадке.»
Добавить в моё избранное
7 мин, 24 сек 14795
Перед тем, как отпустить своих птиц, я попросил одну из них вернуться, как только доберется до места, где мы все могли бы жить».
Азек смотрит в пустое небо.
— Мы были как семья. Думаю, они прилетят все вместе. Зверски проголодаются после долгого перелета, не успеешь закрыть дверь — тут же проскочат внутрь. Поэтому нужно поставить пугало.
Потом он добавляет виновато:
— Я не хочу морить их голодом. Но нам нужно будет запастись едой, чтобы добраться до нового дома.
У бесцветных были приспособления на все случаи жизни: огромное кольцо вокруг поселения (Ушту сказал, оно очищает воздух и землю), теплица с крышей, похожей на паучьи глазки. Ферма с тощими, горбатыми и мутноглазыми животными. Бесцветные пытались вывести хорошую породу, но каждое следующее поколение оказывалось слабее предыдущего.
Ушту рассказывал и о предметах, скрытых под коркой земли, в водном источнике. Пытался объяснить, как они действуют, но его слова падали как камни, и у меня не было сил на то, чтобы их поднять. Нередко я ловил на себе разочарованные взгляды, чувствовал немой укор, невысказанный упрек — и не понимал, в чем именно был виноват, спросить не решался. Остальные бесцветные не обращали на меня внимания, маячили где-то в отдалении, похожие на призраков. Занимались своими делами.
Они проходят мимо — стайка не то мужчин, не то женщин, все тонкие, в одинаково серых одеждах. Я тянусь к ним, хватаю одного — одну? — и почти не ощущаю прикосновения. Чужая рука выскальзывает из моей ладони, никто не оборачивается. Никто из этих людей, умевших слышать реки и горы, не хочет говорить со мной.
В панике я врываюсь к Ушту, выливаю на него поток едва обличенного в слова страха. Он трясет меня за плечи — я хватаю его за руки, и в мыслях только одно:
«Теплые».
Позже Ушту стал время от времени уезжать из поселка; он называл это «экспедициями», я — «неоправданным риском». Бесцветный возвращался с пустыми руками, обессиленный и печальный. Не вставал с кровати по нескольку дней; я садился рядом, доставал карты, и мы играли сутками напролет.
Все изменилось в начале осени, когда он привез Азека — ограбил ее, выкрав оставленный в очередной деревне подарок — смуглого, кареглазого человека. Со своими чертовыми яблоками и с другими историями, вымышленными и реальными. Со смешными и грустными, нелепыми и поучительными. Азек рассказывал так, что даже сдержанный Ушту терял свою бесцветность — хмурился и смеялся, взволнованно ходил по комнате, сверкал глазами.
Схоронить бы нашего Азека под яблоней, но не в теплице же. Не под тем хилым и корявым деревом с плодами, похожими на волдыри. А под яблоней из его рассказов — раскидистой, белоцветной.
После Азека — пустые дни.
Ушту молчит, прячет глаза. Тишина терзает. Я пытаюсь ее разбавить, я говорю — некрасиво, нескладно. Не так, как смог бы наш умерший друг.
Говорю о больном, незажившем. О том, как меня оставили в пустом доме, пообещав вернуться. О том, как я почувствовал ее приближающееся дыхание. Как разбил окно и бегал по деревне от дома к дому, не веря, что меня бросили.
— А почему вы не ушли? Не было возможности?
Ушту отвечает нечто совершенно невероятное:
— Была… возможность. Но меня выбрали жертвой.
Мы долго молчим. Наконец, я говорю, онемевший язык еле ворочается во рту:
— Но тебя все равно не бросили. Остальные бесцветные остались здесь. Ты счастливый человек, Ушту: ты не один.
Он морщится — верно, от слова, которым я окрестил жителей поселка.
— Разве?
Я собираюсь ответить «Да», но вдруг понимаю, что уже очень, очень давно не встречал бесцветных. Никого (не считая Ушту), пока сидел у постели больного.
Когда я в последний раз их видел? Я копаюсь в памяти, прокручиваю все разговоры с Азеком, все его сказки — кто их слушал, кто сидел рядом, затаив дыхание, кто ходил по комнате из угла в угол, едва не натыкаясь на стены? Только я и Ушту; я сидел, Ушту ходил.
Должно быть, остальные ушли вскоре после появления Азека, после рассказа про яблоки. А я и не заметил… Бесцветный спокоен. Так спокоен, что я вдруг думаю: мы справимся. Выживем.
— … Она ведь тебя не тронула, да? Меня она тоже не признала в чужих землях, прошла мимо несбывшейся жертвы. Переступила.
Смерив меня странным взглядом, Ушту отвечает:
— Каждый сходит с ума по-своему, — и уходит, сославшись на дела.
Я думаю долго.
А додумавшись, впадаю в ярость. Да пропади все пропадом, пусть она хоть трижды всех нас перецелует и отравит. Лучше сразу умереть, чем бесконечно выигрывать время, мучить и без того уставшую землю, заставлять рожать едва съедобные плоды и растить чахлых животных — для двух осиротелых людей, не сумевших стать друзьями.
Потом я иду к теплице и сооружаю пугало у дверей.
Азек смотрит в пустое небо.
— Мы были как семья. Думаю, они прилетят все вместе. Зверски проголодаются после долгого перелета, не успеешь закрыть дверь — тут же проскочат внутрь. Поэтому нужно поставить пугало.
Потом он добавляет виновато:
— Я не хочу морить их голодом. Но нам нужно будет запастись едой, чтобы добраться до нового дома.
У бесцветных были приспособления на все случаи жизни: огромное кольцо вокруг поселения (Ушту сказал, оно очищает воздух и землю), теплица с крышей, похожей на паучьи глазки. Ферма с тощими, горбатыми и мутноглазыми животными. Бесцветные пытались вывести хорошую породу, но каждое следующее поколение оказывалось слабее предыдущего.
Ушту рассказывал и о предметах, скрытых под коркой земли, в водном источнике. Пытался объяснить, как они действуют, но его слова падали как камни, и у меня не было сил на то, чтобы их поднять. Нередко я ловил на себе разочарованные взгляды, чувствовал немой укор, невысказанный упрек — и не понимал, в чем именно был виноват, спросить не решался. Остальные бесцветные не обращали на меня внимания, маячили где-то в отдалении, похожие на призраков. Занимались своими делами.
Они проходят мимо — стайка не то мужчин, не то женщин, все тонкие, в одинаково серых одеждах. Я тянусь к ним, хватаю одного — одну? — и почти не ощущаю прикосновения. Чужая рука выскальзывает из моей ладони, никто не оборачивается. Никто из этих людей, умевших слышать реки и горы, не хочет говорить со мной.
В панике я врываюсь к Ушту, выливаю на него поток едва обличенного в слова страха. Он трясет меня за плечи — я хватаю его за руки, и в мыслях только одно:
«Теплые».
Позже Ушту стал время от времени уезжать из поселка; он называл это «экспедициями», я — «неоправданным риском». Бесцветный возвращался с пустыми руками, обессиленный и печальный. Не вставал с кровати по нескольку дней; я садился рядом, доставал карты, и мы играли сутками напролет.
Все изменилось в начале осени, когда он привез Азека — ограбил ее, выкрав оставленный в очередной деревне подарок — смуглого, кареглазого человека. Со своими чертовыми яблоками и с другими историями, вымышленными и реальными. Со смешными и грустными, нелепыми и поучительными. Азек рассказывал так, что даже сдержанный Ушту терял свою бесцветность — хмурился и смеялся, взволнованно ходил по комнате, сверкал глазами.
Схоронить бы нашего Азека под яблоней, но не в теплице же. Не под тем хилым и корявым деревом с плодами, похожими на волдыри. А под яблоней из его рассказов — раскидистой, белоцветной.
После Азека — пустые дни.
Ушту молчит, прячет глаза. Тишина терзает. Я пытаюсь ее разбавить, я говорю — некрасиво, нескладно. Не так, как смог бы наш умерший друг.
Говорю о больном, незажившем. О том, как меня оставили в пустом доме, пообещав вернуться. О том, как я почувствовал ее приближающееся дыхание. Как разбил окно и бегал по деревне от дома к дому, не веря, что меня бросили.
— А почему вы не ушли? Не было возможности?
Ушту отвечает нечто совершенно невероятное:
— Была… возможность. Но меня выбрали жертвой.
Мы долго молчим. Наконец, я говорю, онемевший язык еле ворочается во рту:
— Но тебя все равно не бросили. Остальные бесцветные остались здесь. Ты счастливый человек, Ушту: ты не один.
Он морщится — верно, от слова, которым я окрестил жителей поселка.
— Разве?
Я собираюсь ответить «Да», но вдруг понимаю, что уже очень, очень давно не встречал бесцветных. Никого (не считая Ушту), пока сидел у постели больного.
Когда я в последний раз их видел? Я копаюсь в памяти, прокручиваю все разговоры с Азеком, все его сказки — кто их слушал, кто сидел рядом, затаив дыхание, кто ходил по комнате из угла в угол, едва не натыкаясь на стены? Только я и Ушту; я сидел, Ушту ходил.
Должно быть, остальные ушли вскоре после появления Азека, после рассказа про яблоки. А я и не заметил… Бесцветный спокоен. Так спокоен, что я вдруг думаю: мы справимся. Выживем.
— … Она ведь тебя не тронула, да? Меня она тоже не признала в чужих землях, прошла мимо несбывшейся жертвы. Переступила.
Смерив меня странным взглядом, Ушту отвечает:
— Каждый сходит с ума по-своему, — и уходит, сославшись на дела.
Я думаю долго.
А додумавшись, впадаю в ярость. Да пропади все пропадом, пусть она хоть трижды всех нас перецелует и отравит. Лучше сразу умереть, чем бесконечно выигрывать время, мучить и без того уставшую землю, заставлять рожать едва съедобные плоды и растить чахлых животных — для двух осиротелых людей, не сумевших стать друзьями.
Потом я иду к теплице и сооружаю пугало у дверей.
Страница 2 из 3
