Не рекомендуется читать, оставляет тяжелое чувство. Чокнутый. День.
Добавить в моё избранное
50 мин, 19 сек 7526
За это время — шевеление в зале, робкие пародии на негодующие возгласы.
Наконец она оборачивается к двери, видит меня — я ловлю ее взгляд: отрешенность, пустота, никакого выражения.
Мы опять вдвоем, но не уверен, что она это сознает.
Я молча шевелю губами, успокаиваю ее, в это время ее заслоняют, а я оказываюсь в унылом, слабо освещенном коридоре. У дверей кучкуются люди в темных пальто, мне совсем не нужно их внимание. Все равно выход с этажа только один — по лестнице; лифт не работает, это я знаю точно.
Интересно, они оба будут сопровождать ее или как? Я непринужденно, как мне кажется, прислоняюсь плечом к стенке и опускаю обе руки в карманы, как бы за сигаретами. Там у меня две «бабочки», я смогу их раскрыть за 1 секунду.
«Сейчас, сейчас, — захлебываясь, шипит во мне какой-то голос, — сейчас или никогда!» За рулем сидит худосочный такой хачик, нос худой, щеки впалые, машина — жигули,«четверка», если не ошибаюсь. Сидит, словно кого ждет, даже не курит. Открываю «дверцу пассажира»: «Заводи, быстро, и поехали!» Тонка уже сидит сзади, на нее лучше не смотреть. Пистолет к брюху, смотрю ему в глаза — испугался, уже суетливо вертит ключом зажигания.
«Ну, ну, — во всю мочь орет кто-то внутри меня, — бежим, быстрее!» Едем вперед, быстро. План бегства у меня в голове, только его трудно различить за громким сердцебиением.
Хачик ведет машину нервно, не плавно. А, я же ему к свитеру пушку прижал. Отодвигаю пистолет к своему бедру, дуло — на армянина: молодой парень, может даже не спекулянт.
«Едешь со скоростью 70 километров в час, — то ли говорю, то ли шиплю я, — прямо по улице, никуда не сворачивая и не перестраиваясь.» Потом как культурные люди поймали тачку. Я уже подумал о бегстве за город, или в другой город, но денег мало и вообще — в любом пригороде неуемные сексоты III управления нас, приезжих, сразу вычислят и с удовольствием выдадут.
«На остановке высадить?» — Да.
Лезу в карман за пятихаткой, стараясь, чтобы не был заметен «макаров» за ремнем.
— Спасибо, до свиданья, — интеллигентно беру Тонку под руку и отвожу за остановку.
«Ты согласна с моими действиями? Лучше смерть вдвоем, чем 10 лет тюряги по-отдельности в одиночку.» — Да, наверно… не знаю.
Я весь горячий, сердце бешено колотиться, морда, наверно, красная, а она — бледная как больная анемией, едва стоит, отрешенность в глазах сменилась шоком.
Зыркаю утайкой по сторонам — вроде никто на нас не обращает внимания, все на краешке тротуара сгрудились, вглядываются вдаль. Парень с тупым взглядом и сигаретой ведет неспешную беседу со своим собратом, они с видом бесконечного смирения смотрят на толпу, ждущую троллейбуса.
«Все будет хорошо, не беспокойся, я все организую».
Спали в болерной. Со мной была маленькая фомка, я привычными движениями отогнул петли, а потом постарался так закрыть пыльную коричневую дверь, чтобы гвозди встали в свои места и никто снаружи ничего не заметил.
Теперь оставалось боятся только сантехника, но едва ли он захочет возиться в подвале после окончания рабочего дня.
В подземелье было относительно чисто: ни мышей, ни насекомых. Воздух сырой от пара, вырывавшегося из старых труб, но бетонный пол сухой. Не раздеваясь, мы примостились к двум большим черным трубам с горячей водой, полусидя-полулежа. Принцесса молчала, и это было непривычно и страшно.
«До утра нас точно никто не побеспокоит, — я попытался ее ободрить, — а там выйдем и поищем пожрать. В кафетерий какой-нибудь зайдем, они с 9 работают». Тонка как-то безучастно кивнула и заерзала у трубы, чтобы поудобнее расположиться. Я обнял ее и подставил свое плечо для головы — не самая худшая подушка.
Свет не выключался, да и побаивались мы оставаться в кромешной темноте. По одной работающей лампе на каждый отсек, яркий свет, однако, не проникал в тени, отбрасываемые трубами и бетонными коробами. Главное, чтобы не было крыс. Крысы и мыши — это неприятно, да и Тонка боится.
«Ты поспи, я пока так посижу, хорошо?» — Ага.
Кажется, я заснул. Лампа светила все так же ярко, но почему-то все было как в тумане. Я осмотрелся: вокруг все тихо-спокойно, никаких крыс. Слава богу! Принцесса тихо дышала у меня на плече. Или не дышала? Я скосил глаза: на месте головы Тонки была мозаика. Все кусочки лица перемешались друг с другом, составив красно-черно-белую рябь. От ужаса я закричал. Нужно срочно собрать лицо обратно, пока она не проснулась и не увидела себя. Я осторожно, но плотно обхватил ее голову и попытался губами передвинуть каждый кусочек на его место. Главное — ее не разбудить. Кусочки начали перемещаться, создавая подобие прежнего облика, оставляя на стыках капельки крови и какой-то черной жидкости. Только бы частички не рассыпались! Я подышал на пестрое дискретное лицо, надеясь, что пар дыхания поможет заживить ранки, и позвал ее по имени.
Наконец она оборачивается к двери, видит меня — я ловлю ее взгляд: отрешенность, пустота, никакого выражения.
Мы опять вдвоем, но не уверен, что она это сознает.
Я молча шевелю губами, успокаиваю ее, в это время ее заслоняют, а я оказываюсь в унылом, слабо освещенном коридоре. У дверей кучкуются люди в темных пальто, мне совсем не нужно их внимание. Все равно выход с этажа только один — по лестнице; лифт не работает, это я знаю точно.
Интересно, они оба будут сопровождать ее или как? Я непринужденно, как мне кажется, прислоняюсь плечом к стенке и опускаю обе руки в карманы, как бы за сигаретами. Там у меня две «бабочки», я смогу их раскрыть за 1 секунду.
«Сейчас, сейчас, — захлебываясь, шипит во мне какой-то голос, — сейчас или никогда!» За рулем сидит худосочный такой хачик, нос худой, щеки впалые, машина — жигули,«четверка», если не ошибаюсь. Сидит, словно кого ждет, даже не курит. Открываю «дверцу пассажира»: «Заводи, быстро, и поехали!» Тонка уже сидит сзади, на нее лучше не смотреть. Пистолет к брюху, смотрю ему в глаза — испугался, уже суетливо вертит ключом зажигания.
«Ну, ну, — во всю мочь орет кто-то внутри меня, — бежим, быстрее!» Едем вперед, быстро. План бегства у меня в голове, только его трудно различить за громким сердцебиением.
Хачик ведет машину нервно, не плавно. А, я же ему к свитеру пушку прижал. Отодвигаю пистолет к своему бедру, дуло — на армянина: молодой парень, может даже не спекулянт.
«Едешь со скоростью 70 километров в час, — то ли говорю, то ли шиплю я, — прямо по улице, никуда не сворачивая и не перестраиваясь.» Потом как культурные люди поймали тачку. Я уже подумал о бегстве за город, или в другой город, но денег мало и вообще — в любом пригороде неуемные сексоты III управления нас, приезжих, сразу вычислят и с удовольствием выдадут.
«На остановке высадить?» — Да.
Лезу в карман за пятихаткой, стараясь, чтобы не был заметен «макаров» за ремнем.
— Спасибо, до свиданья, — интеллигентно беру Тонку под руку и отвожу за остановку.
«Ты согласна с моими действиями? Лучше смерть вдвоем, чем 10 лет тюряги по-отдельности в одиночку.» — Да, наверно… не знаю.
Я весь горячий, сердце бешено колотиться, морда, наверно, красная, а она — бледная как больная анемией, едва стоит, отрешенность в глазах сменилась шоком.
Зыркаю утайкой по сторонам — вроде никто на нас не обращает внимания, все на краешке тротуара сгрудились, вглядываются вдаль. Парень с тупым взглядом и сигаретой ведет неспешную беседу со своим собратом, они с видом бесконечного смирения смотрят на толпу, ждущую троллейбуса.
«Все будет хорошо, не беспокойся, я все организую».
Спали в болерной. Со мной была маленькая фомка, я привычными движениями отогнул петли, а потом постарался так закрыть пыльную коричневую дверь, чтобы гвозди встали в свои места и никто снаружи ничего не заметил.
Теперь оставалось боятся только сантехника, но едва ли он захочет возиться в подвале после окончания рабочего дня.
В подземелье было относительно чисто: ни мышей, ни насекомых. Воздух сырой от пара, вырывавшегося из старых труб, но бетонный пол сухой. Не раздеваясь, мы примостились к двум большим черным трубам с горячей водой, полусидя-полулежа. Принцесса молчала, и это было непривычно и страшно.
«До утра нас точно никто не побеспокоит, — я попытался ее ободрить, — а там выйдем и поищем пожрать. В кафетерий какой-нибудь зайдем, они с 9 работают». Тонка как-то безучастно кивнула и заерзала у трубы, чтобы поудобнее расположиться. Я обнял ее и подставил свое плечо для головы — не самая худшая подушка.
Свет не выключался, да и побаивались мы оставаться в кромешной темноте. По одной работающей лампе на каждый отсек, яркий свет, однако, не проникал в тени, отбрасываемые трубами и бетонными коробами. Главное, чтобы не было крыс. Крысы и мыши — это неприятно, да и Тонка боится.
«Ты поспи, я пока так посижу, хорошо?» — Ага.
Кажется, я заснул. Лампа светила все так же ярко, но почему-то все было как в тумане. Я осмотрелся: вокруг все тихо-спокойно, никаких крыс. Слава богу! Принцесса тихо дышала у меня на плече. Или не дышала? Я скосил глаза: на месте головы Тонки была мозаика. Все кусочки лица перемешались друг с другом, составив красно-черно-белую рябь. От ужаса я закричал. Нужно срочно собрать лицо обратно, пока она не проснулась и не увидела себя. Я осторожно, но плотно обхватил ее голову и попытался губами передвинуть каждый кусочек на его место. Главное — ее не разбудить. Кусочки начали перемещаться, создавая подобие прежнего облика, оставляя на стыках капельки крови и какой-то черной жидкости. Только бы частички не рассыпались! Я подышал на пестрое дискретное лицо, надеясь, что пар дыхания поможет заживить ранки, и позвал ее по имени.
Страница 10 из 14
