Не рекомендуется читать, оставляет тяжелое чувство. Чокнутый. День.
Добавить в моё избранное
50 мин, 19 сек 7525
— Куда? — она приподнялась на локте.
Сложный вопрос. Смотаться на время из дома можно в лесопарк (если не слишком холодно), или в центр, или к друзьям. Но если придется оставить квартиру на несколько дней, и при этом не засветиться у Тонки дома, то встает проблема пристанища. Мне знакомы парочка мест, но туда с Тонкой нельзя, она все-таки хрупкая девушка.
— Мы давно не гуляли по крыше и не спускались по пожарной лестнице, — сказал я смешным детским голосом и подкрался к окну.
Сердце сразу забилось сильнее, когда я заметил у подъезда белую машины скорой помощи и вдалеке — приближающиеся огни, вероятно, ментовского автомобиля.
Тонка выглядела одновременно сонной и испуганной: «Ты что?!» — Давай вылезем на крышу, а то я себя беспокойно чувствую после этого дьявольского института-клиники. С собой возьмем только деньги, документы, ну, вещи. Пару бутербродов — если есть с чем.
— Что там под окном!? — она стояла, застегивая свою старую зеленую рубашку, не решаясь начать собираться.
Я еще раз выглянул.
— Скорая и ментовозка.
— Ты думаешь, за тобой? — она сжалась, как мышка.
— Не знаю. Но давай лучше покинем на время квартиру, тем более, что я не уверен в дверном замке.
Чтобы собраться и сходить в туалет, ей понадобилось, наверно, минуты две. А я был готов и так.
Мой балкон соединяется с балконом соседей из другого подъезда, около которого проходит пожарная лестница, одна из двух предусмотренных для эвакуации жителей. Снизу на нее запрыгнуть невозможно.
Мы пробрались через заставленый всяким старым хламом соседский балкон (шторы у них тоже были плотно занавешены) и поднялись по железной лестнице на плоскую, залитую гудроном крышу.
По ее периметру шел низкий бардюр (неизвестно зачем) и она была разбита на пять частей плоскими светлыми домиками — выходами из подъездов. Тонка держалась подальше от края крыши и напряженно смотрела в потрескавшееся гудроновое покрытие.
Захваченной из дома фомкой я расшатал петли замка на двери, которая ведет в I подъезд, отодрал одну петлю от дверной рамы, и мы спустились на лестничную клетку.
Принцесса.
Ну, вот тебе и семейная идиллия! Гуськом вниз по лестице, стараясь не шуметь и побыстрее проскочить мимо дверных глазков.
Да мы и не женились по-настоящему, свадьбы не было. Пошли к баптисту знакомому или как его там… свидетелю Иеговы, он и обвенчал. За пару минут.
Мой муж подошел к окну, залез на подоконник и осторожно посмотрел вкось на улицу. Шепотом сказал: «Наш подъезд их заинтересовал. Сейчас, наверное, в дверь звонят — если они, конечно, не к кому-то другому.» А я только киваю в ответ, и то — с трудом.
Доходим до первого этажа (и чего нам на лифте не спуститься…
— Сначала я выхожу, иду направо и жду тебя у телефонной будки, через 20 секунд — ты, — говорит отрывисто.
А мне уже все равно, как во сне — Хорошо, милый.
Он на меня взглянул сумасшедше и открыл замок двери.
Начинаю считать. Сердце стучит, а в голове — ни единой мысли. Разве что о сосисках и пельменях, которые в холодильнике у нас остались. Он ведь совсем худой, как из Бухенвальда, подкормить его надо хотя бы чуточку.
Ой, а сколько секунд прошло? Кажется, я больше, чем надо, прождала. Как тут дверь открывается? Темно, надо защелку наощупь искать. Открываю. Передо мной — Чокнутый. Совсем.
Я.
Время ушло. Я замечаю движение: переодетый в санитара здоровый толстый мент идет к подъезду, где за дверью стоит Тонка. Всё. Надо немного «перейти», чтобы спасти ее. Главное — выйти потом обратно… Какие-то люди на скамьях сидят, скамьи — поцарапанные, протертые. Когда-то, видимо, были лаком покрыты и вытирались не только людской одеждой. Тонку плохо видно. Я стараюсь сидеть так, чтобы она меня могла увидеть — но она как прикованная смотрит на судью.
Та что-то спрашивает.
Слава богу, что я сзади сижу, меня пока никто не узнал. Вон там, судя по черной «вдовьей» шапочке, в первом ряду — мать Тонки, рядом с ней — какой-то мужчина (стрижка — ежик).
Почему Тонка не посмотрит налево? Я специально сижу прямо, смотрю на нее поверх голов неизвестных мне людей. Запах из коридара, это точно, у них на втором этаже столовая, рыбным супом пахнет. В сочетании с запахом мокрой осенней одежды рождается редкая по отвратительности вонь. Кажется, ее чувствую только я — никто больше не принюхивается и не вертит носом в поисках источника раздражающего запаха.
Судья — худая женщина лет сорока — бодро поднимается, начинает говорить. Говорит хорошо, четко, не торопится, не запинается.
Я смотрю на Тонку.
«… приговорить Ченоводскую Анастасию Павловну к 10 годам с отбыванием в исправительной колонии общего режима»… Тонка не двигается, словно не расслышала приговора. Не отводит глаз от судьи, это длится, наверно, полминуты.
Сложный вопрос. Смотаться на время из дома можно в лесопарк (если не слишком холодно), или в центр, или к друзьям. Но если придется оставить квартиру на несколько дней, и при этом не засветиться у Тонки дома, то встает проблема пристанища. Мне знакомы парочка мест, но туда с Тонкой нельзя, она все-таки хрупкая девушка.
— Мы давно не гуляли по крыше и не спускались по пожарной лестнице, — сказал я смешным детским голосом и подкрался к окну.
Сердце сразу забилось сильнее, когда я заметил у подъезда белую машины скорой помощи и вдалеке — приближающиеся огни, вероятно, ментовского автомобиля.
Тонка выглядела одновременно сонной и испуганной: «Ты что?!» — Давай вылезем на крышу, а то я себя беспокойно чувствую после этого дьявольского института-клиники. С собой возьмем только деньги, документы, ну, вещи. Пару бутербродов — если есть с чем.
— Что там под окном!? — она стояла, застегивая свою старую зеленую рубашку, не решаясь начать собираться.
Я еще раз выглянул.
— Скорая и ментовозка.
— Ты думаешь, за тобой? — она сжалась, как мышка.
— Не знаю. Но давай лучше покинем на время квартиру, тем более, что я не уверен в дверном замке.
Чтобы собраться и сходить в туалет, ей понадобилось, наверно, минуты две. А я был готов и так.
Мой балкон соединяется с балконом соседей из другого подъезда, около которого проходит пожарная лестница, одна из двух предусмотренных для эвакуации жителей. Снизу на нее запрыгнуть невозможно.
Мы пробрались через заставленый всяким старым хламом соседский балкон (шторы у них тоже были плотно занавешены) и поднялись по железной лестнице на плоскую, залитую гудроном крышу.
По ее периметру шел низкий бардюр (неизвестно зачем) и она была разбита на пять частей плоскими светлыми домиками — выходами из подъездов. Тонка держалась подальше от края крыши и напряженно смотрела в потрескавшееся гудроновое покрытие.
Захваченной из дома фомкой я расшатал петли замка на двери, которая ведет в I подъезд, отодрал одну петлю от дверной рамы, и мы спустились на лестничную клетку.
Принцесса.
Ну, вот тебе и семейная идиллия! Гуськом вниз по лестице, стараясь не шуметь и побыстрее проскочить мимо дверных глазков.
Да мы и не женились по-настоящему, свадьбы не было. Пошли к баптисту знакомому или как его там… свидетелю Иеговы, он и обвенчал. За пару минут.
Мой муж подошел к окну, залез на подоконник и осторожно посмотрел вкось на улицу. Шепотом сказал: «Наш подъезд их заинтересовал. Сейчас, наверное, в дверь звонят — если они, конечно, не к кому-то другому.» А я только киваю в ответ, и то — с трудом.
Доходим до первого этажа (и чего нам на лифте не спуститься…
— Сначала я выхожу, иду направо и жду тебя у телефонной будки, через 20 секунд — ты, — говорит отрывисто.
А мне уже все равно, как во сне — Хорошо, милый.
Он на меня взглянул сумасшедше и открыл замок двери.
Начинаю считать. Сердце стучит, а в голове — ни единой мысли. Разве что о сосисках и пельменях, которые в холодильнике у нас остались. Он ведь совсем худой, как из Бухенвальда, подкормить его надо хотя бы чуточку.
Ой, а сколько секунд прошло? Кажется, я больше, чем надо, прождала. Как тут дверь открывается? Темно, надо защелку наощупь искать. Открываю. Передо мной — Чокнутый. Совсем.
Я.
Время ушло. Я замечаю движение: переодетый в санитара здоровый толстый мент идет к подъезду, где за дверью стоит Тонка. Всё. Надо немного «перейти», чтобы спасти ее. Главное — выйти потом обратно… Какие-то люди на скамьях сидят, скамьи — поцарапанные, протертые. Когда-то, видимо, были лаком покрыты и вытирались не только людской одеждой. Тонку плохо видно. Я стараюсь сидеть так, чтобы она меня могла увидеть — но она как прикованная смотрит на судью.
Та что-то спрашивает.
Слава богу, что я сзади сижу, меня пока никто не узнал. Вон там, судя по черной «вдовьей» шапочке, в первом ряду — мать Тонки, рядом с ней — какой-то мужчина (стрижка — ежик).
Почему Тонка не посмотрит налево? Я специально сижу прямо, смотрю на нее поверх голов неизвестных мне людей. Запах из коридара, это точно, у них на втором этаже столовая, рыбным супом пахнет. В сочетании с запахом мокрой осенней одежды рождается редкая по отвратительности вонь. Кажется, ее чувствую только я — никто больше не принюхивается и не вертит носом в поисках источника раздражающего запаха.
Судья — худая женщина лет сорока — бодро поднимается, начинает говорить. Говорит хорошо, четко, не торопится, не запинается.
Я смотрю на Тонку.
«… приговорить Ченоводскую Анастасию Павловну к 10 годам с отбыванием в исправительной колонии общего режима»… Тонка не двигается, словно не расслышала приговора. Не отводит глаз от судьи, это длится, наверно, полминуты.
Страница 9 из 14
