Принцеса и Чокнутый

По тонкиному лицу прошла волна, она сначала подняла брови и потянулась, лишь затем открыла глаза. Все кусочки заняли свое место, лицо было розовое и гладкое, только подозрительное покраснение внизу уха.

— Ты что? Уже утро?

— Нет, наверное, нет.

— Сколько времени?

— Щас посмотрю. Ээ… без двадцати три.

— Она вздохнула и заурчала. «Ты спал?» — Я? Наверное, да.

— Почему у тебя так сердце бьется? Что-нибудь приснилось?

— Да, приснилось, просто сон.

— Ложись сюда, ко мне на колени. Ложись!

— Хорошо.

А мне Андрюха тоже страшилки рассказывал: ему снилось много чего, когда его колоть только начали… потом прошло. Да. Помню, про шарики. У нас на этаже лампы ярко горели очень — ватт 100, наверно, не меньше; а в палатах, в камерах этих чертовых, темнота, и в тамбурах — темень. Вот лежим мы рядом, ну, кровати рядом стояли, когда дежурный уйдет за ночным обходом, я перевернусь к нему головой, и трепемся. Хорошо! Никому не слышно. Когда вдвоем, знаешь, темнота не страшная, даже если колес неправильных много наглотаешься.

Так вот, рассказ его. Словно еду, говорит, в метро (опять это метро, жуткое место, нельзя его стороной обойти никак), и темно очень в вагоне, ну, я прикорнул, задремал так немного. И вокруг народ дремлет: лампочки где притихли, где — лопнувшие, вобщем — самая для сна обстановка. И просыпаюсь от того, что чего-то в глазу мешает, словно задеваю глаз чем-то. Открываю глаза, откидываюсь головой немного назад, рукой у переносицы тру… Опп! Шарик, который вроде как в глаз тыркался, из рук — шлеп на пол. По ощущению — мягкий, словно скользкий, как из нежнейшей резины и в клейстере. И смотрю: он сам собой-то прыг, да покатился под сиденье напротив. А я за ним, на рефлексе — раз! ногой его, прижал, а нога у меня голая почти, в одних носках. И он под напором как словно даже не знаю что — как глаз человечий или как яйцо очищенное и в «мешочек» сваренное — прысь!

Взорвалось, то бишь лопнуло. А там внутрях жидкость клейкая, а в ней — Что-то. Маленькое, но движущееся, живое и, знаешь, опасное, страшное даже. И вроде как эта гадость в меня проникнуть пытается — через носок, через кожу. А я боюсь этого, отпрыгиваю, отряхиваю ногу, руки тру зачем-то… Вот не помню, проникла эта дрянь ко мне или нет… Или успел я… проснуться.

Принцесса.

Вот оно, самое странное-то: идешь вроде по грязи, по лужам, небо — хмурое, свинцовое, а в душе — весна. Бугай в кожаной куртке Чокнутого плечом задел — тот выругался громко, но без мата, потом глаза к небу поднял и сразу же опустил. А мне — смешно. Бежим куда-то голодные, ноги у меня скоро промокнут — туфли-то давно не новые, — а настроение такое, что встать и петь!

Ты улыбаешься? — Это он, бедный, спрашивает. Ему снова стыдно, что меня в такое дело втянул, и я теперь с ним как беженка мыкаюсь. Вот смешной! Мне же весело!

— Смотри, заяц! — На витрине универмага игрушки мягкие выставили, большинство — страшенные и грустные, а есть и хорошие, веселые.

Улыбается вымученно: Классный заяц.

— Он на тебя похож, такой же взъерошенный, никогда не причесывается.

— Неправда, — шутит, — я на прошлой недели расчесывался, пальцами.

Как-то мы от всех прохожих отделяемся: все бегут, или в себя погружены, или как бешеные тараторят. А мы с ним идем неторопясь под ручку, как муж и жена на прогулке. Но никто на нас не смотрит: так, бросят взгляд и дальше бегут, не успев разглядеть. Оно и к лучшему, конечно: вдруг нас уже в розыск объявили и портреты вывесили?

Осторожно, ноги промочишь!

— Ой, лужа… глубокая.

— Ээх, куда ты смотришь? Давай я тебе помогу.

Чокнутый, вечер.

— Как думаешь, сколько щас времени?

— Наверно, около 11.

— Что-то холодно.

— Мы сейчас в один схрон заглянем. Там хорошая тусовка. По крайней мере, раньше была. Не выдадут, потому что если начнут выдавать, то у всех проблемы с милицией или армией будут.

— Как скажешь. Ты решай.

— Там тебе понравится. Народ наш, веселый. Правда, наркотиками иногда злоупотребляют, но это дело молодое… — А тебя они знают?

— Да, конечно.

Налево в арку, вглубь двора до детского сада, вдоль его решетчатого забора до труб, по ним — налево до входа в подземную теплотрассу. О, чуваки уже сидят наверху и культурно курят.

— Это Аникита, я его знаю.

Принцесса боится, стесняется к тому же. Не все мои знакомые ей нравятся, это правда. Но нам сейчас необходимо где-нибудь провести ночь, в надежном месте без ментов.

— А, писатель, привет!

— Привет, Аникит! Как житуха?

— Да какая там на фиг житуха. Денег только на курево хватает.

— Как народ? Кто там в берлоге?

— Да все наши: Нинка, Пашка, Митяй, Мишка, еще пара чуваков — ты их не знаешь.