Не рекомендуется читать, оставляет тяжелое чувство. Чокнутый. День.
Добавить в моё избранное
50 мин, 19 сек 7520
нет Ахмутовая ул., 7, подъезд 3 напр.» «Напр.»? Это, небось, «направо». Так, завтра утром я поеду. Пораньше, а то днём он уже пьяным будет.
Утро.
Интересно, он меня ещё помнит? Наверное, да, ведь мы потом к нему приходили вдвоём, передачу приносили. И понравились же ему мои пирожки с вареньем! Как он хвалил! А то мой съест, бывало, и не заметит, что съел.
Напротив… Точно эта дверь. Коричневая, внизу замызганная вся. Постучаться, что ли?
Так это ж он, дверь открывает!
«Андрей! Здравствуйте!» Смотрит на меня, словно пытаясь припомнить. Ой! Ну и лицо у него! Совсем спился, бедняжка! Глаза воспалённые, словно плачет, а лицо бледное, опухшее.
«Здравствуй, дорогая моя! — руки разводит, словно обниматься хочет, голос сиплый, — рад видеть. А где Писатель?» Поцеловал мою руку. А у самого руки горячие, просто огненные, словно жар у него.
— «Уж полгода Вас не видел. Как живёте-то? Заходите!» — и посторонился, пропуская.
«Он в психушке. Его схватили и посадили.» «Чёрт! Вот дерьмо! Простите за грубость.» Внутри его комнатушка выглядела как типичный бомжатник. Стены не очень чистые, на столе кружка и мусор, запятанный ватник на кровати валяется. Вот только что разве воздух свежий, холодный.
Усадил меня на стул. Сам сел напротив.
«Экий ты хлев развёл на столе! Сейчас я тебе порядок наведу», — говорю.
Пока я наводила порядок, он смирно сидел на кровати и слушал май рассказ. Иногда только поднимался и помогал — переставить что-нибудь, или принести.
— А они его не выпустят просто так, ты знаешь!? Он ведь к ним в третий раз попадает — значит, для них он неизлечимый. Да и соседи небось стараются, квартиру его отсосать хотят.
— Да уж, голубушка, так-то ему и впрямь не выйти, чёрт! — он замолк, словно заснул.
— Андрей!
— А? Что?
— Неужели нельзя что-нибудь придумать!?
— Можно. Как же — нельзя. Помочь нам никто не поможет, да и верить сейчас людям неможно стало. Так что будем вдвоём стараться.
Это же утро.
А когда мы на улицу вышли, начал Дворник кашлять. И кашляет, а глаза выпучены, вот-вот кровью взорвутся.
«Андрей! Вам надо к врачу! Вам плохо?» — Ничего, это по утрам со мной бывает, просто хватанул вчера лишку.
В больницу нас легко пропустили: Дворник в своём ватнике с рабочим чемоданчиком выглядел 100-процентным слесарем, а на меня он драную телогрейку одел, и серый платок повязал — я вроде как уборщица. Охранник на нас даже не взглянул, словно мы мимо и не проходили.
Потом мы шли по переходам и лестницам больничных корпусов. А потом… Начался ужас.
— Господи! Ну за что же этот ужас?! — охранник обернулся на невнятный писк, издаваемый низенькой девушкой, и в это время слесарь, которого он только что пропустил, втыкает тонкую заточку ему под лопатку.
«Что он делает? Он ненормальный!» — Андрей оттаскивает ещё шевелящийся труп в каморку.
— По пути обратно они бы нам помешали, — это Дворник.
— Но Андрюша, Вы ведь его убили!
— «Тихо, голубушка, умоляю: нельзя нам сейчас в истерику впадать, раз мы уже начали, — у Дворника вид ужасный, мне кажется, он умирает: глазные яблоки стали совсем красными, стоит он скособочившись, на лице — ни кровинки, — Кто побывал в этой клинике, все сюда возвращаются, голубушка!» И протягивает мне пистолет, а я уж и не могу вспомнить, как из него стрелять — а ведь раньше в стрелковом кружке в Доме пионеров занималась, и была я лучшей!
Теперь он другого мужика хватает, врача в голубом халате и зелененькой шапочке, и нож к шее — наверное, «языка» берёт. А у того глаза навыкате, всё рассказать готов.
Врач идёт впереди, за ним с ножом наизготовку — Дворник. Подходим к столу дежурного. Дворник стоит за спиной «языка», дежурная ничего не видит.
Чокнутый.
Теперь белая явь. Всё кругом бело. Но вот вроде проступают углы стен, даже вроде кусок окна. Что я и где? Шум. Хочется закрыть глаза и снова уйти в белый сон. Шум. Голоса, один голос Тонки — что она здесь делает?!
На моих глазах стены распахиваются, словно огромные ворота, и вваливаются Андрюха Дворник и Тонка. Я сошёл с ума. Снова. Этого быть не может. Оба в белых халатах, у Тонки на груди висит докторский стетоскоп.
Потом не помню. Мы искали выход из больницы, а везде были охранники и санитары. Кажется, Дворник кого-то убил — или всё-таки не убил? А потом мы оказались на улице и меня тащили в метро.
«Счас нельзя в метро, я ещё не отошёл, я не смогу,» — говорю. А она плачёт навзрыд и тянет меня. Но мне же нельзя. Вся защита моя осталась где-то в клинике, меня ж теперь съедят.
Душное, жаркое, как парное, еще дымящееся мясо — метро. Мы уже внизу. Если случится приступ, то я не смогу выползти отсюда, а Тонку затопчут ногами. Мутное темно-красное марево начинает затуманивать взгляд, влажные миазмы пронкают через нос в легкие.
Утро.
Интересно, он меня ещё помнит? Наверное, да, ведь мы потом к нему приходили вдвоём, передачу приносили. И понравились же ему мои пирожки с вареньем! Как он хвалил! А то мой съест, бывало, и не заметит, что съел.
Напротив… Точно эта дверь. Коричневая, внизу замызганная вся. Постучаться, что ли?
Так это ж он, дверь открывает!
«Андрей! Здравствуйте!» Смотрит на меня, словно пытаясь припомнить. Ой! Ну и лицо у него! Совсем спился, бедняжка! Глаза воспалённые, словно плачет, а лицо бледное, опухшее.
«Здравствуй, дорогая моя! — руки разводит, словно обниматься хочет, голос сиплый, — рад видеть. А где Писатель?» Поцеловал мою руку. А у самого руки горячие, просто огненные, словно жар у него.
— «Уж полгода Вас не видел. Как живёте-то? Заходите!» — и посторонился, пропуская.
«Он в психушке. Его схватили и посадили.» «Чёрт! Вот дерьмо! Простите за грубость.» Внутри его комнатушка выглядела как типичный бомжатник. Стены не очень чистые, на столе кружка и мусор, запятанный ватник на кровати валяется. Вот только что разве воздух свежий, холодный.
Усадил меня на стул. Сам сел напротив.
«Экий ты хлев развёл на столе! Сейчас я тебе порядок наведу», — говорю.
Пока я наводила порядок, он смирно сидел на кровати и слушал май рассказ. Иногда только поднимался и помогал — переставить что-нибудь, или принести.
— А они его не выпустят просто так, ты знаешь!? Он ведь к ним в третий раз попадает — значит, для них он неизлечимый. Да и соседи небось стараются, квартиру его отсосать хотят.
— Да уж, голубушка, так-то ему и впрямь не выйти, чёрт! — он замолк, словно заснул.
— Андрей!
— А? Что?
— Неужели нельзя что-нибудь придумать!?
— Можно. Как же — нельзя. Помочь нам никто не поможет, да и верить сейчас людям неможно стало. Так что будем вдвоём стараться.
Это же утро.
А когда мы на улицу вышли, начал Дворник кашлять. И кашляет, а глаза выпучены, вот-вот кровью взорвутся.
«Андрей! Вам надо к врачу! Вам плохо?» — Ничего, это по утрам со мной бывает, просто хватанул вчера лишку.
В больницу нас легко пропустили: Дворник в своём ватнике с рабочим чемоданчиком выглядел 100-процентным слесарем, а на меня он драную телогрейку одел, и серый платок повязал — я вроде как уборщица. Охранник на нас даже не взглянул, словно мы мимо и не проходили.
Потом мы шли по переходам и лестницам больничных корпусов. А потом… Начался ужас.
— Господи! Ну за что же этот ужас?! — охранник обернулся на невнятный писк, издаваемый низенькой девушкой, и в это время слесарь, которого он только что пропустил, втыкает тонкую заточку ему под лопатку.
«Что он делает? Он ненормальный!» — Андрей оттаскивает ещё шевелящийся труп в каморку.
— По пути обратно они бы нам помешали, — это Дворник.
— Но Андрюша, Вы ведь его убили!
— «Тихо, голубушка, умоляю: нельзя нам сейчас в истерику впадать, раз мы уже начали, — у Дворника вид ужасный, мне кажется, он умирает: глазные яблоки стали совсем красными, стоит он скособочившись, на лице — ни кровинки, — Кто побывал в этой клинике, все сюда возвращаются, голубушка!» И протягивает мне пистолет, а я уж и не могу вспомнить, как из него стрелять — а ведь раньше в стрелковом кружке в Доме пионеров занималась, и была я лучшей!
Теперь он другого мужика хватает, врача в голубом халате и зелененькой шапочке, и нож к шее — наверное, «языка» берёт. А у того глаза навыкате, всё рассказать готов.
Врач идёт впереди, за ним с ножом наизготовку — Дворник. Подходим к столу дежурного. Дворник стоит за спиной «языка», дежурная ничего не видит.
Чокнутый.
Теперь белая явь. Всё кругом бело. Но вот вроде проступают углы стен, даже вроде кусок окна. Что я и где? Шум. Хочется закрыть глаза и снова уйти в белый сон. Шум. Голоса, один голос Тонки — что она здесь делает?!
На моих глазах стены распахиваются, словно огромные ворота, и вваливаются Андрюха Дворник и Тонка. Я сошёл с ума. Снова. Этого быть не может. Оба в белых халатах, у Тонки на груди висит докторский стетоскоп.
Потом не помню. Мы искали выход из больницы, а везде были охранники и санитары. Кажется, Дворник кого-то убил — или всё-таки не убил? А потом мы оказались на улице и меня тащили в метро.
«Счас нельзя в метро, я ещё не отошёл, я не смогу,» — говорю. А она плачёт навзрыд и тянет меня. Но мне же нельзя. Вся защита моя осталась где-то в клинике, меня ж теперь съедят.
Душное, жаркое, как парное, еще дымящееся мясо — метро. Мы уже внизу. Если случится приступ, то я не смогу выползти отсюда, а Тонку затопчут ногами. Мутное темно-красное марево начинает затуманивать взгляд, влажные миазмы пронкают через нос в легкие.
Страница 4 из 14
