Принцеса и Чокнутый

Где она? Я не вижу и, кажется, не слышу Тонки. Она ушла? Уже?! Или я ее не заметил? После долгих лет жизни вдвоем я иногда воспринмаю Тонку как часть самого себя. «Ау, — кричу, — часть! Ты где?» А вот самое страшное. Огромная, заполняющая все биомасса выдавливается мне навстречу, старается обхватить меня тупыми ложноножками, вытереть об меня жирную слизь с щупалец. О боже! Меня сейчас вырвет! Дай мне, дай нам выбрааться отсюда! Боже, если ты существуешь, пожалуйста!

Нет, черный мрак.

Спасибо тебе — я, кажется, потерял сознание.

Очнулся в этой мире. В здравом уме. Мы едем на машине домой, и водитель так сочувственно на меня в зеркало поглядывает.

Дома:

— Где я был, какое нынче число, где Андрей?

— Ах ты несчастье ты мое, ничего не помнишь?!

Молчу, собираюсь с мыслями. Мыслей мало и они разбегаются.

— Помню, но не всё. Смутно. Я был в клинике?

— Да. Плачет.

Обнимаю её за плечи: «Не плачь, всё же кончилось».

— А Андрюша там остался, мёртвый. У него изо рта что-то ужасное полезло — с трудом сглатывает слюну — и он умер. А перед смертью говорит: все мы сюда возвращаемся, все, и твоему писателю скажи, чтоб знал — а потом и полезло, и полезло что-то, и чуть ли не живое из него, извивается«… Забилась в истерике.»

— Всё, всё. Стоп. Завтра. Потом. Всё потом, — успокаиваю, — завтра обо всём поговорим. А сейчас давай чайку сделаем. Сегодня ни о чём не думаем, отдых. Мне надо в голове порядок навести. Я еще не совсем вернулся. И наркоз.

Веду её на кухню, ставлю чай. Она всё плачет.

Принцесса. Ночь.

Странный мужик какой-то. Все в вагоне сидят, а он стоит. Большой, грузный, лицо рыхлое, ноздреватое. На меня смотрит.

А Мямля широко глаза раскрыла, накрашена, как никогда: Это твой молодой человек? — шутит.

Мне и смешно, и неудобно: какой же он молодой, ему на вид лет 40-50 дашь, да и не знаю я его. Вот и качаю головой, а сама улыбаюсь.

— Смотри, он подходит.

Кажется, Мямля сама испугалась. А уж как я испугалась — сказать непросто. Он над нами возвышается, запах от него бомжатный.

А другие пассажиры сидят, себе под ноги смотрят, словно что-то нужное на пол уронили. Боятся тоже.

— Ты меня не узнаешь, дорогая? — голос грудной, с отдышкой — владелец голоса жирный ужасно.

— Вы, извините, мне…? — едва отвечаю.

— Тебе, черт задери, тебе, не твоей же, блядь, подружке, не знаю, как зовут.

— — Мямля, — отвечаю, — но это не по паспорту, это… кличка.

Тут я сама замялась. Я ведь его в первый раз вижу, а разговариваю, словно со знакомым.

Ну и соседи по вагону расслабились, зайцы-кролики: вроде как двое старых знакомцев беседуют, а не бомж к девущкам пристает.

— Сейчас куда едешь? — с нажимом так спрашивает, словно право имеет.

— Вам какое дело, куда я еду?! Мы с Вами незнакомы, — чувствую, меня Мямля осторожно за руку щиплет: мол, не надо его сердить.

А мужик этот краснеет, еще больше надо мной повис и кричит:

«Ты что, шлюха, меня совсем забыла?! Так я сейчас разделаюсь с тобой! Прямо здесь!» У меня сердце бьется, как сумасшедшее, страшно, я цепенею просто. По сторонам осторожно зыркаю — и нет никого: ни Мямли, ни других пассажиров. А мужик все ближе в лицо орет:

«И умника твоего приберу! Так и передай ему, что недолго таким, как он, ждать осталось! Ты ко мне пойдешь, а умник — к свиньям!» — изо рта жуткий запах у него. Я просыпаюсь?

Темно. Счастье какое, это сон! Вот, под простыней слева Чокнутый спит, муж. А сердце у меня все еще прыгает.

За окном вроде свет какой-то красноватый — в щелку штор просвечивает. Ну да Бог с ним, со светом. Я дома, все хорошо. Просто сон плохой. Вот только запомнился он мне очень четко.

Чокнутый. Ночью.

Удивительно непредсказуемая вещь — выглядывать в окно. Особенно когда ночью не спится. Ночью сны переходят в явь: ты вроде уже не спишь, а сон продолжается. Или уже не сон?

Утро? — Нет, вечер.

Черт! Опять нечего жрать дома. В голову словно клин забили, внутри все крутит, тошнит, а даже кофе не осталось. Сколько меня здесь не было?

— Только я сама в магазин схожу, чай сменяю, у тебя наверняка водка осталась… — Посмотри внизу в духовке.

— Пить я уже два года как не пью, на водку меняем чай, иногда даже «кофе»: черное дерьмо, разбавленное вонючими опилками.

— Я возьму одну, не, лучше две — тебе сейчас больше есть надо.

— Какое там — жрать, чаю бы … Сажусь, как оловянный, за стол. Сейчас что, ночь? Почему свет красный из-за окна?!

На улице было темно, туманно. Красный свет прожекторов создавал всему убогому пейзажу какой-то мертвенно-тревожный настрой. Внизу суетились маленькие фигурки, отбрасывали тени, тонули в тумане. Ну, с 11 этажа всегда так видно.