Жертвы должны сидеть в клетках

Дура!

Дура?!

Вот тебе за «дуру», кровавое мясо с выбитыми зубами, безвольной кучей сваленное в грязи посреди лужи собственной мочи!

Вот тебе за «дуру», безглазый отброс с разрубленным носом и вытекающими мозгами!

ВОТ ТЕБЕ ЗА «ДУ-У-У-У-У-УРУ»!

Не помню, как я дошла до машины. Помню капли, отрывающиеся от повисших кончиков волос. И два лица за располосованным дождем лобовым стеклом. Блондинка распахнула дверцу и начала вылезать.

- Ты ещё жива, сука? — её голос был скорее удивлённым, нежели насторожённым. Она уже поставила в грязь одну ногу, когда взгляд её упал на опущенную вниз железку в моих руках. Она застыла на месте, рот открылся и не закрылся, ногти побелели, с силой впившись в край дверцы. По этим пальцам я и рубанула. Она судорожно выдохнула и протяжно взвыла, прижимая перебитую руку к груди. За стеклом беззвучно хлопала ртом брюнетка.

Ничего, рыбка, подожди, и до тебя очередь дойдёт… Блондинка непонятно почему не полезла обратно в машину, а вывалилась наружу и, скуля от боли, баюкала руку.

- Ах, значит я сука? — голос был совершенно чужим, я даже не понимала, что это из моего горла вылетают эти сиплые слова. — Я?! Сука?! А кто тогда ты, паскуда?! Ты, тварь, думаешь, что имеешь право?!

Кусок асфальта под ногой, потом снова хлюпающая жижа.

- Ты не имеешь никаких прав!

Она даже не поняла, что нужно защищаться. Один удар вскользь по голове — и она кулём свалилась мне под ноги. Никогда бы не подумала, что если топчешь ногами чье-то тело, оно оказывается таким мягким. Словно бы и не мясо на костях, а студень… - Виталька… Виталик! Вита-а-а-а-аля! — шёпот брюнетки перерос в высокий дребезжащий вопль, она тормошила спящего на заднем сидении парня, не отрывая от меня безумного взгляда совершенно круглых глаз… Грязно. Как грязно… Я убила её тремя ударами. Парень на заднем сидении не проснулся даже тогда, когда на его лицо брызнула струйка крови. Он был пьян, от него разило спиртом и рвотой. Под его головой лежала моя куртка. Я села рядом с ним и некоторое время сидела не двигаясь и почти даже не дыша. По моим грязным щекам текли слеёзы. В голове было пусто и стерильно чисто.

Только потом, когда уже была дома и курила на тёмной кухне возле закипающего чайника, я начала понимать, что произошло. В той грязной подворотне была не я. Это было какое-то обезумевшее существо в порванных штанах и с окровавленными руками. Обезумевшее существо, беззвучно воющее от боли, раздирающей на куски душу. Это была не я.

Я никогда бы не пошла на убийство, ведь даже мстить толком я не умею.

Я никогда бы не додумалась стереть с «орудия убийства» свои отпечатки пальцев и оставить на нём отпечатки спящего парня.

Я никогда бы не додумалась запалить свою куртку, заляпанную кровью, чтобы сжечь трупы убитых. Сжечь намеренно плохо, чтобы менты подумали, что убийца был знаком со своими жертвами и решил таким образом затруднить опознание, а следовательно, и затормозить ход следствия.

Я никогда бы не сообразила, что брызги крови, попавшие на лежащего убийцу, будут разительно отличаться от тех, что окажутся на убийце стоящем, и что пьяного парня надо поставить, как следует забрызгать и намазать кровью его руки.

Я бы в жизни не стала искать в машине какой-нибудь алкоголь, чтобы сымитировать, что парень нажрался не до убийства, а после.

И ещё я никогда бы не побежала домой окольными путями, старательно прячась при появлении любого человека или авто на горизонте.

Я точно знаю — всё это сделала не я. И мне следует совсем выкинуть из памяти этот случай. Выкинуть как страшный, но глупый сон. Забыть, словно всё это мне попросту приснилось… А может, и правда, мне всё это только приснилось?