Ржавь

Готовлю вкуснее иной бабы, нехило зарабатываю — отремонтировал квартирку, теперь точно кукла, дважды на неделе гигиену навожу. Как Надюшка пошла в первый класс — так учёней моей дочери нету, прямо индиго, учительница говорит.

Он мог бы и не частить так, и выражаться культурней — нарочно опрощался ради нежеланной гостьи.

— У вас неполная семья, — возражала тётя Лукия.

— Верно. А кто виноват?

Она отмалчивалась ровно полминуты, затем продолжала:

— Наде требуется не только учиться — играть с такими же детьми. Вы её во двор не пускаете и на внеклассное запретили оставаться. Держите при себе.

— У меня не служба, а работа, — отвечал отец.

— Хитрое железо на дом привозят, я же компьютерный ас. Мы, построссийские, такие крутые, что на электронной метле можем в космос слетать и назад вернуться. Ах, вы не знали? Обучился после развода, чтобы с родной кровинки глаз не спускать.

— Круглые сутки холите и лелеете, — кивала она.

— Надо же — не русская, а присловья знаете. Да, именно это и делаю — чтобы Надька обделённой себя не чувствовала.

Демонстративно клал последней руку на почти белые — в матушку — пряди и любовно их трепал.

— Из этих, — проворчал однажды, едва защёлкнул за незваной гостьей замок.

— Задушевных подруг. Которые с твоей маманей шуры-муры крутили.

— Ты о чём, пап?

— Рановато тебе знать. Незамужняя она, это ведь яснее ясного? Вот и намылилась чужие семьи точить, коррозия двуногая.

— Ага, — ко второму классу девочка пригубила Чехова, быстро заскучала, но кое-что врезалось в память.

— «Тля точит траву, ржа — железо, а лжа — душу». Щегольнула, значит, знанием не по своему возрасту.

— Ложь, а не лжа. Ржавчина, а не ржа, — поправил отец, а ей отчего-то (почти что в рифму) вожжа под хвост заехала.

И Надя быстро добавила:

— Тётя Лукия говорит — цитату Чехова нельзя портить. Она иногда приходит в школу, сидит, смотрит, где и как мы играем на переменках. Говорит — после уроков не ходите на старые площадки, там время такое… консервированное. Застоялое? Вспомнила! Застойное, — М-м… — отозвался отец.

— Тут она отчасти права. Ходи, но не со всей школьной бражкой. Со мной можно, с кем другим — ни-ни. Даже с учительницей. Все они одним фасоном раскроены.

— Мы шумные, а тётя Лука запрещает учителям нас глушить. Говорит — пускай мы вывернем и покажем всё, что внутри. И будем сами собой, а не тем, что из нас хотят слепить старшие. Пап, а что такое фасон? Я в одной аргентинской книжке читала, что ножик.

С чего папа взбеленился, она не поняла. Но бросился к дочери, схватил, убегающую, и крепко, со страстью, отшлёпал. Потом утешал незнакомо тихим голосом:

— Сердце не стерпело, ты уж прости, Наденька, не доноси дылде импортной. Скверное дело — на родителей чужим доносить.

Она согласилась, но сути не поняла. Доносить — плохо, а врать, утаивать, выходит, хорошо? Тётя Лука всегда интересуется, как у них в семье, не обижают ли Надю. И итальянка она, кстати, только на четверть.

А обижали девочку теперь всё чаще. Обыкновенно — резким словом, но не только. Скоро она поняла, что любят её ровно до тех пор, пока её мнение одинаково с папиным. Иначе — глупая, что ты понимаешь в жизни. Я думал, у нас с тобой общие мысли, мы ведь семья, святое. Начнёшь настаивать — снова бьёт: никогда не больно, всегда стыдно.

Как-то, уже в начале пятого класса, девочка удрала. Без тяжелых разговоров — в самом деле нужно было на урок пианино, а папа трудился над очередным денежным заказом. И недалеко: запретные снаряды обнаружились в соседнем дворе, рядом с домом, что давно обещали снести, но пока вселили в него туземных дворников.

Папка с нотами полетела на чуть пожухший газон, девочка огляделась.

Обыкновенные, уже привычные забавы: качели, подвешенные на цепях, — замок приковывал одну к столбу. Карусель на тяжеленном диске — без мотора не разгонишь до того, чтобы ветер свистел. Хотя папа лет пять назад бежал и тянул за боковину, Надя же, сидя внизу на корточках, смеялась во весь рот от счастья. Поле с витыми колеями и низкой оградой — гонки на отсутствующих автомобильчиках. Пересохший пруд с дутыми жестяными лебедями, когда-то белым и чёрным, с алыми клювами: давным-давно они плавали по кругу наперегонки. И вот ещё: такого в прошлые разы не здесь не стояло. Малышовый поезд — крошечные вагончики, раньше на каждом сидел Квиксильвер или Микки Кристмас, сумки и рюкзаки укладывали в подобие пиратского сундука, стоящего на заднем буфере каждого салона, паровоз выдавался вперёд добродушной маской с чёрным кружком на глазу и трубой на месте цилиндра-шапокляка. Маска осталась и теперь — такая же улыбчивая. Крашено всё было, тоже как раньше, в классические железнодорожные цвета: котёл, кабина, тендер и вагончики — чёрные, колёса — красные с белым кантом.