Когда папа снаряжал «Победу»-внедорожник для поездки по дальним магазинам — разведать съедобный дефицит вроде забугорного сыра с плесенью, или когда мама гуляла с Надей мимо заброшенного детского санатория, или когда сама Надя, дозрев до одиночества, собирала даровую лесную малину с ежевикой, рядом всегда, как по заказу, обнаруживалась площадка со старыми парковыми аттракционами.
Добавить в моё избранное
24 мин, 3 сек 8249
А лари для поклажи — просто облупленные.
Девочка кое-как пролезла внутрь, хоть колени пришлось тянуть к подбородку. Удивительно, раньше ведь они катались с родителями, и все помещались. Покачалась — поезд был на тормозе, под одно-два вагонных колеса, а то и под несколько, явно подбили клинья. «Скатертью, скатертью дальний путь стелется и упирается прямо в небосвод», — пропела Надя, лягая порожек туфлей. Дальше позабыла слова и закончила взрослым: — Паровоз твой мчит по кругу, рельсы тают как во сне, машинист и сам не знает, что везёт тебя ко мне«.»
Последние слова утонули в надрывном ревматическом скрипе. Словно недужное существо потянуло заросшие мхом суставы и завопило от боли. И сразу же в скулы поезда ударил ветер, перелистывая нищие пейзажи, резко шелестя палой листвой. Чужой мир двинулся навстречу — так плавно и маслянисто, что Надя не сразу поняла: движется сам тягач и сами вагоны. Ускоряясь и ускоряясь.
Сначала Наде было хоть и жутковато, но почти весело — будто и не с ней вовсе. Но когда спину резко притиснуло к жёсткой раме заднего окошка, а затылок — к сундучной крышке, она закричала.
— Хро-о, — насмешливо гукнуло далеко впереди.
— Хру-у-гф.
«Это ведь та жуткая физиономия на паровом котле отзывается», — сообразила девочка.
Парковая осень кончилась, вдоль ритмично постукивающих рельсов потянулись огороды с бесконечными грядами овощей. Капустные кочаны, морковка и огурцы обочь дороги торчали как отрубленные головы и мужские достоинства, каждый куст поздней розы раскрывался, словно нижние губы. Дикий смысл образов вбивало в непривыкший череп, будто гвоздь. Пухлое лицо то и дело злорадно оборачивалось, одаривало невольную пассажирку одноглазой улыбкой и издавало тот же самый зловеще хрюкающий звук, что и раньше. Посередине чёрной метки словно тем же гвоздиком поковыряли, оставив оловянное бельмо, на щёчках играл липкий, глянцевитый румянец.
Такими же глянцевыми, но чёрными, как жук, были паровозы на станции Лоо, которые так пугали девочку в раннем детстве, что она могла проходить мимо, лишь заткнув пальцами уши или схватив папу за руку — мамы почему-то там не было. А они вечно разводили пары между ней и морским пляжем: такой вон пыхтит-пыхтит на приколе, да как реванёт, чтобы выпустить лишний дым через свисток. Ожидание казалось ей куда страшнее самого звука.
А ведь и правда. Движение куда более жутко, чем… Внезапный рывок, надрывный хоровой вопль и остановка — такая резкая, что жестяной мирок сплющился с размаху, сдавил коленки и выставленные вперёд локти будто тисками, голову — словно черепным жомом. Папа… увидел тогда картинки пыток в учебнике и заругался: чему вас учат на уроках истории, вот его бы сюда… А потом до ушей Нади донеслись нестройные голоса с какой-то свиристящей интонацией:
— Во влипла — хоть техасской бензопилой вырезай. С чего бы Шмена так дёрнуло?
— И на ужин нам будет не стюардесса, а мама. Как говорил людоед своим детишкам.
— Коль имеем бензин, отчего ж чистого высокооктанового не плеснуть и спичку не бросить? Зараз всё выйдет.
После долгого и разнообразного визга и скрежета нечто в теле вагона раскрылось, и небольшие грубые руки потащили девочку наружу.
Её вызволителями оказались по виду обычные недоросли: в грязных и сальных лохмотьях, босые, с нечёсаными вихрами до пояса. Глаза у всех были круглые, как у совы, на лицах застыло то же выражение, что на паровозной морде.
— Вы кто? — спросила Надя.
— Не догадалась, что ли? Пропащие Мальчишки с острова Небыляндии, — ухмыльнулся один, чуть повыше других и тощий до безобразия, но одетый, по сравнению с остальными, чисто и крепко. И волосы у него светло-русые — значит, хоть изредка, да моет.
— Чем тут тебе не волшебная страна? Только не ищи Питера Пэна — склеили его. Или сшили суровой ниткой — говорили, так надёжней получится. Давно уже взрослый, блин, семейный.
Она не нашлась, что сказать, кроме:
— Кто сшил?
— Да сама Венди, кто ж ещё иголки вперёд клея ставит, — объяснил другой, темнокожий и кучерявый.
— Я тебе позволял базарить, Чекко? — сухо сказал высокий мальчишка.
— Нет, Старки, — мальчишка лихо тряхнул круглыми цыганскими серьгами из золота.
— И никогда не позволю. Что там думает обо мне твой ухарь Сми — его дело.
— Разве СМИ — не множественное число? — внезапно спросила Надя.
Все рассмеялись.
— Двойственное. Как ножницы или кусачки. Я плюс мой доппельгангер, — Кругленький, конопатый тип расставил ноги, руки выпрямил над головой — получился косой крест. Потом изогнул кисти крючками и словно клацнул ладонями друг о друга.
— А то миляга Старки из себя горазд камень воображать. Нет, чтобы бумагу для обёртки и подтирки.
— Одни мозги — одно имя, — объяснил третий парень, плечистый, коренастый и весь будто в засосах.
Девочка кое-как пролезла внутрь, хоть колени пришлось тянуть к подбородку. Удивительно, раньше ведь они катались с родителями, и все помещались. Покачалась — поезд был на тормозе, под одно-два вагонных колеса, а то и под несколько, явно подбили клинья. «Скатертью, скатертью дальний путь стелется и упирается прямо в небосвод», — пропела Надя, лягая порожек туфлей. Дальше позабыла слова и закончила взрослым: — Паровоз твой мчит по кругу, рельсы тают как во сне, машинист и сам не знает, что везёт тебя ко мне«.»
Последние слова утонули в надрывном ревматическом скрипе. Словно недужное существо потянуло заросшие мхом суставы и завопило от боли. И сразу же в скулы поезда ударил ветер, перелистывая нищие пейзажи, резко шелестя палой листвой. Чужой мир двинулся навстречу — так плавно и маслянисто, что Надя не сразу поняла: движется сам тягач и сами вагоны. Ускоряясь и ускоряясь.
Сначала Наде было хоть и жутковато, но почти весело — будто и не с ней вовсе. Но когда спину резко притиснуло к жёсткой раме заднего окошка, а затылок — к сундучной крышке, она закричала.
— Хро-о, — насмешливо гукнуло далеко впереди.
— Хру-у-гф.
«Это ведь та жуткая физиономия на паровом котле отзывается», — сообразила девочка.
Парковая осень кончилась, вдоль ритмично постукивающих рельсов потянулись огороды с бесконечными грядами овощей. Капустные кочаны, морковка и огурцы обочь дороги торчали как отрубленные головы и мужские достоинства, каждый куст поздней розы раскрывался, словно нижние губы. Дикий смысл образов вбивало в непривыкший череп, будто гвоздь. Пухлое лицо то и дело злорадно оборачивалось, одаривало невольную пассажирку одноглазой улыбкой и издавало тот же самый зловеще хрюкающий звук, что и раньше. Посередине чёрной метки словно тем же гвоздиком поковыряли, оставив оловянное бельмо, на щёчках играл липкий, глянцевитый румянец.
Такими же глянцевыми, но чёрными, как жук, были паровозы на станции Лоо, которые так пугали девочку в раннем детстве, что она могла проходить мимо, лишь заткнув пальцами уши или схватив папу за руку — мамы почему-то там не было. А они вечно разводили пары между ней и морским пляжем: такой вон пыхтит-пыхтит на приколе, да как реванёт, чтобы выпустить лишний дым через свисток. Ожидание казалось ей куда страшнее самого звука.
А ведь и правда. Движение куда более жутко, чем… Внезапный рывок, надрывный хоровой вопль и остановка — такая резкая, что жестяной мирок сплющился с размаху, сдавил коленки и выставленные вперёд локти будто тисками, голову — словно черепным жомом. Папа… увидел тогда картинки пыток в учебнике и заругался: чему вас учат на уроках истории, вот его бы сюда… А потом до ушей Нади донеслись нестройные голоса с какой-то свиристящей интонацией:
— Во влипла — хоть техасской бензопилой вырезай. С чего бы Шмена так дёрнуло?
— И на ужин нам будет не стюардесса, а мама. Как говорил людоед своим детишкам.
— Коль имеем бензин, отчего ж чистого высокооктанового не плеснуть и спичку не бросить? Зараз всё выйдет.
После долгого и разнообразного визга и скрежета нечто в теле вагона раскрылось, и небольшие грубые руки потащили девочку наружу.
Её вызволителями оказались по виду обычные недоросли: в грязных и сальных лохмотьях, босые, с нечёсаными вихрами до пояса. Глаза у всех были круглые, как у совы, на лицах застыло то же выражение, что на паровозной морде.
— Вы кто? — спросила Надя.
— Не догадалась, что ли? Пропащие Мальчишки с острова Небыляндии, — ухмыльнулся один, чуть повыше других и тощий до безобразия, но одетый, по сравнению с остальными, чисто и крепко. И волосы у него светло-русые — значит, хоть изредка, да моет.
— Чем тут тебе не волшебная страна? Только не ищи Питера Пэна — склеили его. Или сшили суровой ниткой — говорили, так надёжней получится. Давно уже взрослый, блин, семейный.
Она не нашлась, что сказать, кроме:
— Кто сшил?
— Да сама Венди, кто ж ещё иголки вперёд клея ставит, — объяснил другой, темнокожий и кучерявый.
— Я тебе позволял базарить, Чекко? — сухо сказал высокий мальчишка.
— Нет, Старки, — мальчишка лихо тряхнул круглыми цыганскими серьгами из золота.
— И никогда не позволю. Что там думает обо мне твой ухарь Сми — его дело.
— Разве СМИ — не множественное число? — внезапно спросила Надя.
Все рассмеялись.
— Двойственное. Как ножницы или кусачки. Я плюс мой доппельгангер, — Кругленький, конопатый тип расставил ноги, руки выпрямил над головой — получился косой крест. Потом изогнул кисти крючками и словно клацнул ладонями друг о друга.
— А то миляга Старки из себя горазд камень воображать. Нет, чтобы бумагу для обёртки и подтирки.
— Одни мозги — одно имя, — объяснил третий парень, плечистый, коренастый и весь будто в засосах.
Страница 3 из 7
