Я раб, я царь, Я червь, я что-то там. (Кажется, Пушкин)... Очень часто человек не подозревает о возможностях, которые скрываются внутри его тела и внутри его души. Он умирает, даже в мыслях не приблизившись к тому, чего мог бы достичь, если бы обстоятельства сложились удачнее. Он умирает в неведении; уходит в небытие тихо, незаметно для окружающих и для самого себя — будто бы и не жил совсем.
Добавить в моё избранное
23 мин, 16 сек 11845
Силы мои начали понемногу иссякать, а в голове появилась мысль, что червь пытается меня загнать. Для червя он был слишком разумным, только вот разум его выглядел совершенно непостижимым в глазах нормального здравомыслящего человека, каковым я себя тогда считал.
Мне показалось, что червя остановит только огонь, но, постоянно озираясь во время бега, я замечал, что он не отстает от меня ни на метр, — и у меня просто не хватит времени «добыть огонь». С громкими криками я вбежал в коттеджный поселок, шаря глазами по сторонам и надеясь найти хотя бы одну открытую дверь. Безуспешно. Были закрыты не только двери, но и калитки. Лишь в одном из окон промелькнуло испуганное лицо молодой женщины.
Я пробежал поселок насквозь и снова очутился в лесу. В боку ощутимо кололо, мое дыхание стало прерывистым, а из горла вырывались хрипы. Я уже не оглядывался, просто бежал вперед, продираясь через кустарник, и мысленно готовился к смерти, пытаясь предположить, насколько она будет мучительна.
Несколько раз я споткнулся. Споткнувшись в третий раз, я упал на колени — и тут же оглянулся, инстинктивно вскидывая руки. Я увидел, что червь, хоть по-прежнему и не отставал, значительно уменьшился в размерах. Похоже было, что беготня утомила его не меньше чем меня, а может, и больше: от чрезмерных физических усилий он буквально сжигал себя. Он попытался прыгнуть, но я, заранее подобрав под себя толчковую ногу, вовремя отпрянул в сторону. И опять вскочил на ноги, и опять побежал, но на этот раз уже почувствовал, что смогу перебегать червя. Так и случилось. Метров через триста изнурительного бега по пересеченной местности, я обернулся и увидел крошечной обрезок плоти, двигающийся медленно и чуть ли не кубарем, — он уже не мог сокращаться так ловко, как прежде, и после особо яростного толчка начинал попросту катиться. То, что пыталось меня догнать, уже не было червем. Но я все же не решился остановиться, подойти к своему ослабевшему врагу и попросту раздавить его ногой. Я перешел на бег трусцой и через несколько минут, обернувшись, обнаружил, что погоня закончилась.
Без сил я повалился на траву и закрыл глаза, чувствуя, как по всему телу струится горячий пот. Крайнее недоумение охватило меня, мешая расслабиться. Я не мог взять в толк: какой смысл заключался в самопожертвовании червя. Ведь на последнем издыхании он преследовал меня, понимая прекрасно притом, что убивает себя! Что мешало ему остановиться, проглотить немного подножного корма и возобновить погоню? Что за нелепая жертва, принесенная богу охоты?
Отлежавшись, я встал и пошел через лес на железнодорожную платформу, всю дорогу продолжая размышлять о мотивациях червя. Мне не хотелось разыскивать друзей, которые, возможно, уже мертвы, а кроме того, я опасался встречи другими с червями. Поэтому я сделал большой крюк и только через час вышел на платформу. Там я дождался пригородного поезда и поехал в Петербург.
Пребывая в полушоковом состоянии, я отстраненно наблюдал за пассажирами, но даже мой невнимательный взгляд заметил, что люди находятся в большом смятении. Некоторые из них тихо переговаривались, но, похоже, не слышали друг друга. Большинство же молчало. Один старик вез собаку, огромного сенбернара, который всю дорогу скулил и поджимал хвост. В вагоне царила нервозная обстановка, и мне почудилось, что источником всеобщего беспокойства являюсь я, распространяя вокруг невидимые человеческому глазу флюиды, вызванные моими сверхестественными переживаниями. Примерно тогда же мне показалось, что я понимаю червя, который намеренно ввязался в изнурительную погоню, попытавшись тем самым довести меня до такого пограничного состояния, когда я бы понял, что его самопожертвование не является ни случайным, ни бессмысленным. Что он пожертвовал собой ради меня. Ради моего блага. Мысль эта выглядела какой-то зацикленной и чужеродной. Что именно должен был я понять — этого я по-прежнему не знал, однако исходной точкой было слово «жертва».
По приезду в город оказалось, что никаких «флюидов» я не распространяю, потому что вообще все люди, которые встретились мне на вокзале, выглядели подавленно и отрешенно. На их лицах лежала печать страшной неуверенности в себе, сегодняшнем и завтрашнем дне. Многие из них были пьяны, и от того еще более угрюмы. Напившись по случаю праздника, они не испытывали никакой радости. В их глазах была неожиданная пустота, которой они боялись. Вагон метро был набит битком, люди давили друг другу ноги и злобно ругались. Казалось, что весь наш город и атмосфера над ним переполнены каким-то отравляющим газом.
Добравшись, наконец, до своей квартиры, я решил выпить снотворного. Как и другими людьми, мной тоже овладела жуткая неуверенность в себе. Я понимал, что теперь ничего не будет как прежде.
В то время я жил один, а потому ни с кем не мог поделиться своими переживаниями. Мне пришла в голову идея, что в данный момент будет лучше уснуть, — ведь недаром говорят, что утро вечера мудренее.
Мне показалось, что червя остановит только огонь, но, постоянно озираясь во время бега, я замечал, что он не отстает от меня ни на метр, — и у меня просто не хватит времени «добыть огонь». С громкими криками я вбежал в коттеджный поселок, шаря глазами по сторонам и надеясь найти хотя бы одну открытую дверь. Безуспешно. Были закрыты не только двери, но и калитки. Лишь в одном из окон промелькнуло испуганное лицо молодой женщины.
Я пробежал поселок насквозь и снова очутился в лесу. В боку ощутимо кололо, мое дыхание стало прерывистым, а из горла вырывались хрипы. Я уже не оглядывался, просто бежал вперед, продираясь через кустарник, и мысленно готовился к смерти, пытаясь предположить, насколько она будет мучительна.
Несколько раз я споткнулся. Споткнувшись в третий раз, я упал на колени — и тут же оглянулся, инстинктивно вскидывая руки. Я увидел, что червь, хоть по-прежнему и не отставал, значительно уменьшился в размерах. Похоже было, что беготня утомила его не меньше чем меня, а может, и больше: от чрезмерных физических усилий он буквально сжигал себя. Он попытался прыгнуть, но я, заранее подобрав под себя толчковую ногу, вовремя отпрянул в сторону. И опять вскочил на ноги, и опять побежал, но на этот раз уже почувствовал, что смогу перебегать червя. Так и случилось. Метров через триста изнурительного бега по пересеченной местности, я обернулся и увидел крошечной обрезок плоти, двигающийся медленно и чуть ли не кубарем, — он уже не мог сокращаться так ловко, как прежде, и после особо яростного толчка начинал попросту катиться. То, что пыталось меня догнать, уже не было червем. Но я все же не решился остановиться, подойти к своему ослабевшему врагу и попросту раздавить его ногой. Я перешел на бег трусцой и через несколько минут, обернувшись, обнаружил, что погоня закончилась.
Без сил я повалился на траву и закрыл глаза, чувствуя, как по всему телу струится горячий пот. Крайнее недоумение охватило меня, мешая расслабиться. Я не мог взять в толк: какой смысл заключался в самопожертвовании червя. Ведь на последнем издыхании он преследовал меня, понимая прекрасно притом, что убивает себя! Что мешало ему остановиться, проглотить немного подножного корма и возобновить погоню? Что за нелепая жертва, принесенная богу охоты?
Отлежавшись, я встал и пошел через лес на железнодорожную платформу, всю дорогу продолжая размышлять о мотивациях червя. Мне не хотелось разыскивать друзей, которые, возможно, уже мертвы, а кроме того, я опасался встречи другими с червями. Поэтому я сделал большой крюк и только через час вышел на платформу. Там я дождался пригородного поезда и поехал в Петербург.
Пребывая в полушоковом состоянии, я отстраненно наблюдал за пассажирами, но даже мой невнимательный взгляд заметил, что люди находятся в большом смятении. Некоторые из них тихо переговаривались, но, похоже, не слышали друг друга. Большинство же молчало. Один старик вез собаку, огромного сенбернара, который всю дорогу скулил и поджимал хвост. В вагоне царила нервозная обстановка, и мне почудилось, что источником всеобщего беспокойства являюсь я, распространяя вокруг невидимые человеческому глазу флюиды, вызванные моими сверхестественными переживаниями. Примерно тогда же мне показалось, что я понимаю червя, который намеренно ввязался в изнурительную погоню, попытавшись тем самым довести меня до такого пограничного состояния, когда я бы понял, что его самопожертвование не является ни случайным, ни бессмысленным. Что он пожертвовал собой ради меня. Ради моего блага. Мысль эта выглядела какой-то зацикленной и чужеродной. Что именно должен был я понять — этого я по-прежнему не знал, однако исходной точкой было слово «жертва».
По приезду в город оказалось, что никаких «флюидов» я не распространяю, потому что вообще все люди, которые встретились мне на вокзале, выглядели подавленно и отрешенно. На их лицах лежала печать страшной неуверенности в себе, сегодняшнем и завтрашнем дне. Многие из них были пьяны, и от того еще более угрюмы. Напившись по случаю праздника, они не испытывали никакой радости. В их глазах была неожиданная пустота, которой они боялись. Вагон метро был набит битком, люди давили друг другу ноги и злобно ругались. Казалось, что весь наш город и атмосфера над ним переполнены каким-то отравляющим газом.
Добравшись, наконец, до своей квартиры, я решил выпить снотворного. Как и другими людьми, мной тоже овладела жуткая неуверенность в себе. Я понимал, что теперь ничего не будет как прежде.
В то время я жил один, а потому ни с кем не мог поделиться своими переживаниями. Мне пришла в голову идея, что в данный момент будет лучше уснуть, — ведь недаром говорят, что утро вечера мудренее.
Страница 2 из 7
