Брошенный карандаш

— одернул его мужчина в темно-зеленой рубашке, поднимаясь с колен.

— Самолетом никто не управляет! — закричал недовольный. Люди подхватили эту мысль и понесли ее дальше, раззадоривая панику.

— Самолет на автопилоте, перестаньте пугать пассажиров, — громко сказал мужчина в рубашке. Он снова склонился над раненым и спросил у врача, чем помочь. Тот дал ему нехитрые указания. Второй пилот взял себя в руки и пошел в кабину.

Стюардесса — та, что демонстрировала спасжилет и с улыбкой говорила «Он вам не потребуется» — прошла к микрофону и попросила всех сохранять спокойствие.

Но короткое затишье вдруг закончилось.

Голос стюардессы по громкой связи исказился, поплыл и сменился треском. Свет на секунду загорелся ярче, а потом погас. Самолет начал трястись, как лист на ветру, а пассажиры — ясно, что было с пассажирами. Две новых молнии — одна за другой — ударили в корпус. Кажется, заискрила турбина.

Паника с плотоядной ухмылкой вылезла из складок длинной юбки одной истерички в огромных очках и, злобно хихикая, поползла по сидениям, раскинула свои рваные крылья, обвилась вокруг каждого дрожащего пассажира, подступаясь к тем, кто еще держал себя в руках.

Она не двигалась. Перед ней был чистый лист бумаги. В руке — карандаш. Грифель мелко-мелко дрожал.

Вздохнула, шарахнула за стеклом молния, свет включился и выключился. Кажется, весь разумный мир рухнул в небытие. Ужас висел на каждом бледном лице. Вопли, всхлипы людей и визги детей витали вокруг, бились в стекла, катались по полу. Нет, это кто-то просыпал орехи в шоколаде… Салон будто пульсировал в голубых вспышках, врывающихся сквозь иллюминаторы. А все звуки подъедал хор грома.

Она сидела без движения над тетрадью, отблески ложились на бумагу. Молнии высвечивали ее белое лицо, завешанное растрепанными темными волосами, и они казались седыми. Нахмуренные брови, тяжелая складка между ними… И молнии падали в ее огромные глаза, застревали там. Она не двигалась.

Ты погибнешь. Ты ведь погибнешь, милая.

Паника смеялась и глумилась над беззащитным страхом людей. Когда самолет дернуло и понесло вниз и влево, она посмотрела затуманенным взглядом на панику. Прямо ей в глаза. В облаках распахнулся гибельный зев — специально для самолета со странной девушкой на борту, девушкой, у которой в руке зажат странный карандаш.

Пусть.

Пусть? Как это так, пусть?

Дети плачут, кто-то из взрослых читает молитвы, а самолет рушится в пропасть. В этом небе нет бога.

В этом небе я — бог!

Нет. Ты просто-напросто глупый карандаш! И я тогда сказала НЕТ!

Она закрыла глаза и написала строчку. Ее будто током ударило, тетрадь захлопнулась и завалилась в щель между сидениями. Сумка упала с колен. Она отпихнула ее ногой, рывком освободилась от ремня безопасности, перебралась через потерявшую сознание соседку и оказалась в проходе — прямо посреди царства хаоса и криков.

Молния, грохот, новый рывок, но она устояла на ногах. Подняла голову. Глаза горят, из губы — то ли прокушенной, то ли разбитой — сочится кровь.

Ну ладно, посмотрим, кто кого!

Она стоит, подняв руки, и в одной из них зажат белый карандаш.

Этим ты ничего не добьешься, ничего не исправишь. А я исполню твое желание! Любое твое желание!

Вспышки молний осветили ее лицо и отступили, напугавшись глаз.

Конечно, исполнишь.

Самолет тряхнуло.

Нет, ты не можешь! Ты не сможешь! Ты не имеешь права!

Треск и рывок. Она упала на колени, больно ударившись о подлокотник. Она вскрикнула и вдруг вспомнила, как впервые захотела это сделать.

Теперь я — твой лучший друг. Ты молодец, что пошла на это. Совсем забыл: не пытайся меня уничтожить. Даже попытка избавиться от меня приведет тебя к гибели. Как того беднягу, который бросил меня в грязь у остановки. А я не желаю быть брошенным карандашом.

Ты лжешь.

Тебе — никогда, милая! Помнишь, шел дождь? Ты подобрала меня, очистила от грязи. Ты мне нравишься. Мне нравится, что ты ненавидишь людей. Мне нравится, что ты ненавидишь меня. И при этом миришься со мной, используешь — ты слабенькая. Я люблю таких. С ними хорошо.

Ты лжешь!

Теперь я — часть тебя. Ты можешь ненавидеть меня. Но уничтожить — нет. Еще никто не смог. Мы поняли друг друга? Вот и славно. Добро пожаловать в мой мир. Милая.

Она поднялась с колен и взялась за карандаш второй рукой.

Ты не сможешь! Я приказываю тебе! Я… Она переломила карандаш пополам: щелк.

— Это я приказываю тебе, — сказала она, отбросила обломки и стерла кровь с губы.

В салоне зажегся свет и больше не мигал. Гром гремел все дальше, самолет миновал грозовую тучу. Почти не трясло.

Она пробралась к своему креслу, села, прислонилась пылающим лбом к иллюминатору. Прохладное стекло показалось ей обжигающим.