В стародавние времена, когда коза состояла в командирах, утка — в урядниках, индюк — в десятниках, волки — в надзирателях, а вороны — в стражниках; когда от сорок был прок, а от воробья — ни копья; когда петухи исправно совершали грехи, а курицы не покидали улицы: когда львы не знали любви, змеи были кнута злее, а лисы были большие подлизы, жил да был, сказывают, некий хан.
Добавить в моё избранное
15 мин, 43 сек 16783
Сказал себе я: прочь отсюда, будь здоров:
Гусь и журавль, лиса и щука — твой улов!
Пустился я обратно напрямую, не разбирая дороги, и вижу вдруг — из-под мятлика выскакивает серый заяц и опрометью кидается от меня прочь. Припустил я вслед за ним. Что есть мочи мчался я за стремительным зверьком, а затем настроил стрелу и пустил ее вслед за беглецом — мимо! Взмахнул камчой — напрасно! Тогда в досаде спрыгнул я с лошади и плюнул на проклятого зайца — и он тут же покатился по земле и испустил дух. Я живо освежевал малыша, мясо его не уместилось в два котла, но на один казан его не хватило. А жира достало ровно на два ведра — на одно бездонное и одно со дном. Стал я тем жиром смазывать свои сапоги: смазал один, а на другой не хватило. Остатком жира я густо смазал свои ичиги; ичиги потом смазали сапоги, а сапоги, в свою очередь, ичиги. Устав, я прилег и тут же задремал. Проснулся я от страшного шума и вижу: это дерутся меж собой два моих сапога — оказывается, все из-за того же жира, которого им обоим не хватило. Тут я со всего размаха треснул в ухо смазанному и по лбу несмазанному сапогу и уложил их спать. Проснулся утром: смазанный сапог со мною рядом, а несмазанного и след простыл. Взял я в руки смазанный сапог и отправился искать его несмазанную пару.
Пути человеческие неисповедимы: оказался я на свадьбе какого-то бая. Глянул я в окно и что вижу: мой несмазанный сапог носит мясо на стол, портянка пляшет под музыку, а подкладка дрыхнет без задних ног. Стоило мне переступить порог байского дома, как мне тут же поднесли пять тустаков вареного, дымящегося мяса. Наелся того мяса до отвала, напился медовухи до умопомрачения, подложил подкладку под подошву, закрутил портянку вокруг икр, натянул сапоги и отправился домой.
Иду я и вот вижу: на дороге в жаркий, нестерпимо знойный день лежит огромный кусок льда. Желая напиться от того льда студеной воды, ударил я по нему короком — петлей своего аркана, да не мог его проткнуть; хлестнул кнутом — не смог разбить; вырвал голову из туловища и хрястнул по проклятому комку — не смог размозжить. Пришлось удалиться ни с чем.
Вдруг слышу чей-то голос, полный удивления: «У этого человека нет головы!» Пощупал я — и впрямь головы на плечах не оказалось. Осталась у того самого льда. Пришлось возвращаться обратно. Вставил я голову на место, взялся за оба уха и приложился лбом к ледяной глыбе — и она тут же раскрошилась на мелкие кусочки, и оттуда вылетели шестьдесят пестрых и семьдесят пегих уток. Но ни одной из них я не дал улететь — перехватил на лету всех одну за другой. Потом я их обменял на одного верблюда. Он оказался животным, которое могло пить воду, не наклоняя головы и не пригибая колен.
— Видно, колодец твой был наверху, — вставил хан.
— Может быть, и наверху, — тут же согласился с ним Ерянсе.
— Во всяком случае, утром брошенный в него камень долетел до дна только к вечеру.
— Видно, дни твои были слишком короткими, — сказал хан.
— Может быть, и короткие, — согласился Ерянсе, — но только кобыла, что с утра сама была жеребенком, к вечеру жеребилась.
Тогда хан решил повернуть разговор в другое русло.
— Ну и что ты сделал с тем верблюдом, что пьет воду, не клоня голову и не сгибая колени?
— Хэй, с ним было столько мороки, что до сих пор голова кругом идёт! — живо воскликнул Ерянсе-сэсэн.
— Я его подарил умершему брату и неродившемуся братишке, памятуя пословицу О том, что и верблюд — подарок, и пуговица — подарок. А вышли утром втроем — три родных брата, а верблюда-то и нет. Туда-сюда кинулись — как в воду канул, окаянный! И устроили мы меж собой совет. Младший брат сказал:
— Ограда у нас высокая. Наверное, тот, кто выкрал у нас верблюда, очень высокого роста.
— Если высок, значит, кусэ — предположил я.
— Если кусэ, значит — Муса, — уверенно заявил старший брат. Пошли искать Мусу.
Пошли по улице, немного прошли, видим, идет навстречу какой-то человек. Видим, тот человек высок и без бороды. Остановили мы его, спрашиваем:
— Как тебя зовут?
— Меня зовут Муса, — отвечает человек.
— Если ты Муса, значит, именно ты прошлой ночью похитил нашего верблюда, немедленно верни! — сказал старший брат.
Человек разозлился не на шутку:
— Никакого верблюда у вас я не крал! Чего пристали?
— В таком случае, пойдем к старику с белой бородой и золотым умом, — сказали мы ему и поволокли его на другой конец аула.
— Откуда вам стало известно, что вашего верблюда украл именно Муса? — спрашивает нас белобородый старик с золотым умом.
— Нагадали, — ответили мы.
— Как это вы нагадали?
— Ограда у нас высокая, и чтобы увести через нее верблюда, нужно обладать высоченным ростом, — ответил младший брат.
— Если он высок ростом, значит, безбородый, — добавил я.
Гусь и журавль, лиса и щука — твой улов!
Пустился я обратно напрямую, не разбирая дороги, и вижу вдруг — из-под мятлика выскакивает серый заяц и опрометью кидается от меня прочь. Припустил я вслед за ним. Что есть мочи мчался я за стремительным зверьком, а затем настроил стрелу и пустил ее вслед за беглецом — мимо! Взмахнул камчой — напрасно! Тогда в досаде спрыгнул я с лошади и плюнул на проклятого зайца — и он тут же покатился по земле и испустил дух. Я живо освежевал малыша, мясо его не уместилось в два котла, но на один казан его не хватило. А жира достало ровно на два ведра — на одно бездонное и одно со дном. Стал я тем жиром смазывать свои сапоги: смазал один, а на другой не хватило. Остатком жира я густо смазал свои ичиги; ичиги потом смазали сапоги, а сапоги, в свою очередь, ичиги. Устав, я прилег и тут же задремал. Проснулся я от страшного шума и вижу: это дерутся меж собой два моих сапога — оказывается, все из-за того же жира, которого им обоим не хватило. Тут я со всего размаха треснул в ухо смазанному и по лбу несмазанному сапогу и уложил их спать. Проснулся утром: смазанный сапог со мною рядом, а несмазанного и след простыл. Взял я в руки смазанный сапог и отправился искать его несмазанную пару.
Пути человеческие неисповедимы: оказался я на свадьбе какого-то бая. Глянул я в окно и что вижу: мой несмазанный сапог носит мясо на стол, портянка пляшет под музыку, а подкладка дрыхнет без задних ног. Стоило мне переступить порог байского дома, как мне тут же поднесли пять тустаков вареного, дымящегося мяса. Наелся того мяса до отвала, напился медовухи до умопомрачения, подложил подкладку под подошву, закрутил портянку вокруг икр, натянул сапоги и отправился домой.
Иду я и вот вижу: на дороге в жаркий, нестерпимо знойный день лежит огромный кусок льда. Желая напиться от того льда студеной воды, ударил я по нему короком — петлей своего аркана, да не мог его проткнуть; хлестнул кнутом — не смог разбить; вырвал голову из туловища и хрястнул по проклятому комку — не смог размозжить. Пришлось удалиться ни с чем.
Вдруг слышу чей-то голос, полный удивления: «У этого человека нет головы!» Пощупал я — и впрямь головы на плечах не оказалось. Осталась у того самого льда. Пришлось возвращаться обратно. Вставил я голову на место, взялся за оба уха и приложился лбом к ледяной глыбе — и она тут же раскрошилась на мелкие кусочки, и оттуда вылетели шестьдесят пестрых и семьдесят пегих уток. Но ни одной из них я не дал улететь — перехватил на лету всех одну за другой. Потом я их обменял на одного верблюда. Он оказался животным, которое могло пить воду, не наклоняя головы и не пригибая колен.
— Видно, колодец твой был наверху, — вставил хан.
— Может быть, и наверху, — тут же согласился с ним Ерянсе.
— Во всяком случае, утром брошенный в него камень долетел до дна только к вечеру.
— Видно, дни твои были слишком короткими, — сказал хан.
— Может быть, и короткие, — согласился Ерянсе, — но только кобыла, что с утра сама была жеребенком, к вечеру жеребилась.
Тогда хан решил повернуть разговор в другое русло.
— Ну и что ты сделал с тем верблюдом, что пьет воду, не клоня голову и не сгибая колени?
— Хэй, с ним было столько мороки, что до сих пор голова кругом идёт! — живо воскликнул Ерянсе-сэсэн.
— Я его подарил умершему брату и неродившемуся братишке, памятуя пословицу О том, что и верблюд — подарок, и пуговица — подарок. А вышли утром втроем — три родных брата, а верблюда-то и нет. Туда-сюда кинулись — как в воду канул, окаянный! И устроили мы меж собой совет. Младший брат сказал:
— Ограда у нас высокая. Наверное, тот, кто выкрал у нас верблюда, очень высокого роста.
— Если высок, значит, кусэ — предположил я.
— Если кусэ, значит — Муса, — уверенно заявил старший брат. Пошли искать Мусу.
Пошли по улице, немного прошли, видим, идет навстречу какой-то человек. Видим, тот человек высок и без бороды. Остановили мы его, спрашиваем:
— Как тебя зовут?
— Меня зовут Муса, — отвечает человек.
— Если ты Муса, значит, именно ты прошлой ночью похитил нашего верблюда, немедленно верни! — сказал старший брат.
Человек разозлился не на шутку:
— Никакого верблюда у вас я не крал! Чего пристали?
— В таком случае, пойдем к старику с белой бородой и золотым умом, — сказали мы ему и поволокли его на другой конец аула.
— Откуда вам стало известно, что вашего верблюда украл именно Муса? — спрашивает нас белобородый старик с золотым умом.
— Нагадали, — ответили мы.
— Как это вы нагадали?
— Ограда у нас высокая, и чтобы увести через нее верблюда, нужно обладать высоченным ростом, — ответил младший брат.
— Если он высок ростом, значит, безбородый, — добавил я.
Страница 2 из 5
