Жил в селе бедный пастух, а на бедного, куда ни повернись, все шишки валятся. И при такой нужде было у него три сына: Франтик, Вашек и Гонза. Гонза был самый младший, и называли его все Гонза-дурачок, так уж велось в старину. Отец был уже немолодой, пас свиней и получал от сельской общины месячину и жилье. Франта уж подрастал, отец надеялся, что он поможет семье. Все дома остаться не могут. Это не годится. Вот отец и говорит ему...
Добавить в моё избранное
21 мин, 20 сек 555
— Ладно, ладно, посмотрим.
А сам думает: «Парень-то, видно, придурковатый, как бы чего не натворил». И велел следить за ним.
А Франтик среди ночи ни с того ни с сего встал — никто и хватиться его не успел, — обложил амбар соломой, хворостом и всем, что под руку попалось, и поджег. Пламя сразу занялось, в один миг охватило все строения, трещит и воет, как в печи. Весь дом на ноги поднялся, барин в одной рубашке выскочил, глаза вытаращил, кричит:
— Что такое?
— Теперь, барин, ни одна мышка не убежит, да и вам самому не выскочить!
Люди схватили кто дубину, кто топор, отгребают, раскидывают, только бы шкуру свою спасти. Хозяин пришел в ярость, однако не забывает про кончик своего носа. Хочешь не хочешь, пришлось ему оставить свое добро в огне. Переселился он в избу, одолжил, что было нужно, и понемногу отстроил новую усадьбу. Да у него, кажись, была еще одна в четырех милях оттуда. Да кто его знает, почему он так говорил Франтику? А когда прошел год и день и кончился срок договора, вытурил Франту из дома|— ты, мол, лодырь и бестолочь, ищи себе другое место. Ничего из этого договора не вышло! Пришлось Франте утереться хозяйскими обещаниями, разозлился он, но виду не подал. Делать нечего — попрощался с хозяином:
— Будьте здоровы, барин, счастливо оставаться. «Пойду, думает, обратно, как-нибудь уж до дома то доберусь, авось тятенька голову с меня не снимет».
Тою же дорогою и отправился, которою сюда пришел. Шел он долго, пришел ночью, все уже спали, только пастух трубил по селу часы. Когда пастух вернулся, Франта все еще стоял под дверью и стучал.
— А, это ты, босяк? Уж вернулся? А где заработанное?
И давай его ругать на чем свет стоит.
— Дорогой тятенька, — говорит Франта, — там должны были дать мне хутор и хозяйскую дочь, а за место этого утерли мне нос! Вот до чего люди бесстыжи!
Отца эти слова так взбесили, что он и слюну не мог проглотить. «Франта, думает, самый разумный из всех троих, а, гляди, какой пришел — без сапог, оборванный, волосы из шапки торчат!» — и задал ему такую баню, что тот надолго запомнил.
К утру проспался, маленько успокоился и взял в работу Вацлава:
— Ребятки, вы не рассчитывайте все трое дома баклуши бить. Иди-ка теперь ты, Вашек, в люди, заработай что-нибудь. Только, смотри, домой принеси, не возвращайся с пустыми руками, как этот свистун.
— Не беспокойтесь, тятенька, я буду умнее.
Мать и ему настряпала лепешек, разыскал он на чердаке старую котомку, с которою еще батя их бродяжил, наелся перед дорогой хлебушка как следует и пошел. Идет и весело распевает, заливается, чтобы не скучать:|Эх, шагай, гуляй на воле во широком чистом поле!
За песнями и не заметил, как зашел на край света, на опушку леса, а их деревни уж давно не видать. Уселся под елью, достал лепешку, проглотил ее в один миг, тянется за другой — вдруг, откуда ни возьмись, стоит перед ним дедушка, весь сгорбленный, и добродушно улыбается.
— Дай тебе бог здоровья, паренек, куда идешь на ночь глядя? Я тоже издалека бреду, уж и ноги подкашиваются, рад, что живого человека вижу. Не дашь ли и мне лепешечку?
— Вам, дедушка, надо было чуть пораньше прийти, я только что домолотил последнюю.
— Ничего, у тебя еще остался кусочек для хорошего человека.
— Остался или не остался, это дело мое. Вы лучше сходите в деревню, у мужикоа всегда остается.
— Ну что ж, нет так нет. Я так думал: от доброго слова язык не распухнет.
Встал, заковылял своей дорогой и пропал из глаз.
Вашек глянул ему вслед: «Стану я тебя угощать! у меня у самого, слава богу, ничего нет».
Солнышко уж заходило, Вашек медленно поднялся, потянулся, а куда идти — не знает. «Да что там долго раздумывать, пойду-ка в лес, куда глаза глядят».
Пошел он: идет, идет, постепенно стало темнеть, уж и дороги не видно, но тут ему послышалось, что где-то поблизости лает собака. Прибавил шагу. Вот далеко впереди светится окошко. Было уже за полночь. Вашек обрадовался, что не придется ему спать где-нибудь в прошлогодней траве. Подошел и давай трясти ворота, будто собрался сорвать их с петель. Пес во дворе просто из себя выходит, огонь в горнице погас, и люди забегали как ошпаренные. Хозяин подбежал к воротам и кричит:
— Какого еще прощелыгу черти несут? Что это там за сволочь, цыган или еще кто?
Тут Вашек захныкал:
— Не серчайте, дяденька, я и так всю ночь шел, куда я теперь пойду; будьте такие добренькие, возьмите меня в работники.
— А какую работу знаешь?
— Всякую работу могу делать, — отвечает Вашек, — могу и в поле работать и за скотиной ходить, возьмите меня, я вам пригожусь.
Хозяин впустил его:
— Ляжешь на чердаке, там солома есть. Утром я тебя позову.
— А сам так на него и уставился глазищами-то.
— Ты давно у ворот стоишь?
А сам думает: «Парень-то, видно, придурковатый, как бы чего не натворил». И велел следить за ним.
А Франтик среди ночи ни с того ни с сего встал — никто и хватиться его не успел, — обложил амбар соломой, хворостом и всем, что под руку попалось, и поджег. Пламя сразу занялось, в один миг охватило все строения, трещит и воет, как в печи. Весь дом на ноги поднялся, барин в одной рубашке выскочил, глаза вытаращил, кричит:
— Что такое?
— Теперь, барин, ни одна мышка не убежит, да и вам самому не выскочить!
Люди схватили кто дубину, кто топор, отгребают, раскидывают, только бы шкуру свою спасти. Хозяин пришел в ярость, однако не забывает про кончик своего носа. Хочешь не хочешь, пришлось ему оставить свое добро в огне. Переселился он в избу, одолжил, что было нужно, и понемногу отстроил новую усадьбу. Да у него, кажись, была еще одна в четырех милях оттуда. Да кто его знает, почему он так говорил Франтику? А когда прошел год и день и кончился срок договора, вытурил Франту из дома|— ты, мол, лодырь и бестолочь, ищи себе другое место. Ничего из этого договора не вышло! Пришлось Франте утереться хозяйскими обещаниями, разозлился он, но виду не подал. Делать нечего — попрощался с хозяином:
— Будьте здоровы, барин, счастливо оставаться. «Пойду, думает, обратно, как-нибудь уж до дома то доберусь, авось тятенька голову с меня не снимет».
Тою же дорогою и отправился, которою сюда пришел. Шел он долго, пришел ночью, все уже спали, только пастух трубил по селу часы. Когда пастух вернулся, Франта все еще стоял под дверью и стучал.
— А, это ты, босяк? Уж вернулся? А где заработанное?
И давай его ругать на чем свет стоит.
— Дорогой тятенька, — говорит Франта, — там должны были дать мне хутор и хозяйскую дочь, а за место этого утерли мне нос! Вот до чего люди бесстыжи!
Отца эти слова так взбесили, что он и слюну не мог проглотить. «Франта, думает, самый разумный из всех троих, а, гляди, какой пришел — без сапог, оборванный, волосы из шапки торчат!» — и задал ему такую баню, что тот надолго запомнил.
К утру проспался, маленько успокоился и взял в работу Вацлава:
— Ребятки, вы не рассчитывайте все трое дома баклуши бить. Иди-ка теперь ты, Вашек, в люди, заработай что-нибудь. Только, смотри, домой принеси, не возвращайся с пустыми руками, как этот свистун.
— Не беспокойтесь, тятенька, я буду умнее.
Мать и ему настряпала лепешек, разыскал он на чердаке старую котомку, с которою еще батя их бродяжил, наелся перед дорогой хлебушка как следует и пошел. Идет и весело распевает, заливается, чтобы не скучать:|Эх, шагай, гуляй на воле во широком чистом поле!
За песнями и не заметил, как зашел на край света, на опушку леса, а их деревни уж давно не видать. Уселся под елью, достал лепешку, проглотил ее в один миг, тянется за другой — вдруг, откуда ни возьмись, стоит перед ним дедушка, весь сгорбленный, и добродушно улыбается.
— Дай тебе бог здоровья, паренек, куда идешь на ночь глядя? Я тоже издалека бреду, уж и ноги подкашиваются, рад, что живого человека вижу. Не дашь ли и мне лепешечку?
— Вам, дедушка, надо было чуть пораньше прийти, я только что домолотил последнюю.
— Ничего, у тебя еще остался кусочек для хорошего человека.
— Остался или не остался, это дело мое. Вы лучше сходите в деревню, у мужикоа всегда остается.
— Ну что ж, нет так нет. Я так думал: от доброго слова язык не распухнет.
Встал, заковылял своей дорогой и пропал из глаз.
Вашек глянул ему вслед: «Стану я тебя угощать! у меня у самого, слава богу, ничего нет».
Солнышко уж заходило, Вашек медленно поднялся, потянулся, а куда идти — не знает. «Да что там долго раздумывать, пойду-ка в лес, куда глаза глядят».
Пошел он: идет, идет, постепенно стало темнеть, уж и дороги не видно, но тут ему послышалось, что где-то поблизости лает собака. Прибавил шагу. Вот далеко впереди светится окошко. Было уже за полночь. Вашек обрадовался, что не придется ему спать где-нибудь в прошлогодней траве. Подошел и давай трясти ворота, будто собрался сорвать их с петель. Пес во дворе просто из себя выходит, огонь в горнице погас, и люди забегали как ошпаренные. Хозяин подбежал к воротам и кричит:
— Какого еще прощелыгу черти несут? Что это там за сволочь, цыган или еще кто?
Тут Вашек захныкал:
— Не серчайте, дяденька, я и так всю ночь шел, куда я теперь пойду; будьте такие добренькие, возьмите меня в работники.
— А какую работу знаешь?
— Всякую работу могу делать, — отвечает Вашек, — могу и в поле работать и за скотиной ходить, возьмите меня, я вам пригожусь.
Хозяин впустил его:
— Ляжешь на чердаке, там солома есть. Утром я тебя позову.
— А сам так на него и уставился глазищами-то.
— Ты давно у ворот стоишь?
Страница 2 из 6
