Записано в д. Иленской Сельге Петрозаводского уезда от крестьянина.
6 мин, 8 сек 4336
Досюль жил цярь да цяриця, на ровном мести, как на скатерти. У его дочи была, вышла ёна в сад гулять; ветер завеял, ей подол подынулся и она понеслась. Сына родила, Иван Ветровиця. Стал ён ростеть не по цясам, а по минутам, стал на улицю выходить, с робятма баловать, кого за руку захватит, у того рука проць, за ногу захватит, нога проць, за голову захватит, голова с плець. Стали к дедушку жаловатьця ходить: «Вот у тебя какой внук зародился, што за воля ему за такая, што ён руки рвёт и ноги, надо его укоротить».
Дедушко стал думать, гадать, как внука пёревесть. «Топерь внука, — скае, — надо послать за медведя искать, может, медведь переведёт». Ён пришол к дубу, сил на самой вершинки, пришло к ему два медведя. Взял ён медведя за голову, стал их трести голова за голову, до того вытряс, што пойти не могли, домой повёл медведей, к дедку. Дедко скаэ: «Опять пришол!» Он говорит:«Куды, — скае, — дедушко, жеребят класть?» — «Клади, гди коней побольше», — скае. Утром встал дедушко, пошол к коням, а всих коней медведь опахал (всих съел). «Што, дедушко, не сердишься ль?» Взял, ворота отворил:«Пойте с Богом. Дедушко на меня розсердился, дак пойте в лес».
— «Эка беда! — ска.»
— Что со внуком делать?«Послал внука за травой куды-то в лис.» Там внука, — скае, — сгубят; нет, — скае, — ни конному, ни пешему, ни самому лешему прохода в том месте«.»
И пошол туды. Што солдатов нападало на него, полки полками стоят; он в сторону помахнет, так ёны валом свалились вси; он в другу помахнет, валом валит всих. Пришол к дедушки, дедушка взглянул, опеть внук идёт. «Нигди нашему внуку переводу нит, надо отправить его к безсмертному Кощаю за тулупом, летом холодно, зимой жарко». Он дал матери перстень с руки. «Ну, на, матушка, этот перстень, когда этот перстень розолиется, тогда меня живого не буде».
— «Ну, тут возьми коня моего в конюшни самолучшого, поезжай». И отправился в дорогу. Идёт по дороги, ажно мужик лиса рвёт (с корнямы). «Бог помоць, — скае, — добрый целовек, ах какой ты силён да порён, можешь лес рвать».
— «Ах ты, добрый человек, есть в Русии добрый человек, Иван Ветровиць, вот порён да силён». Ну, опеть скае: «Возьми меня, куды ты пошол». И пошли опеть в лес двоима по дороги. Шли, шли, мужик горы ровняат. «Бог помоць, добрый целовек! Как ты мошь силён да порён быть?» — «Ах скае, как я силён да порён — есть в Русии Иван Ветровиць, посильнеэ мина». Пошли ёны троэ опеть. Пришли ёны в чисто поле, в цистом поли избушка стоит маленькая, стали ёны в эфтой избушки жить, одного заставили хлеба пекци, который леса рвал. Ёны хлеб испёк, налетела змия трёхглавая, у его стряпну съела, его за волосы шатала, шатала и под лавку бросила. И ён опеть выстал, пецьку затопил, опеть состряпал, тожно и пошол, мегки понёс туды к нима. Пришол туды. «Што ж ты долго, — скае, — стряпашь там?» — «Я до того угорил там, што не мог с миста пойти».
Ну оставили того, который горы ровнял. Тот только состряпал, только потерпеть, семиглавая змия налетела, шатала, шатала и под лавку бросила. Опеть выстал, состряпал и понёс туды мехки. «Как ты долго справ-леэшься там».
— «Да угорил, скае, голова болила, так не мог прийти». Ну, топерь Иван Ветровиць сам останетця хлебы пекци. Налетела змия двацяти глав ему, его хоця поймать. «Нет, — скае, — не имай меня». Взял етару, заиграл, ёна росплесалась. «Ну, што, — ска, — я тебя науцю по-руски плесать». Взял просверлил, сделал дыру в стенки. «Клади это ноги в эфту дыру», — скае. Забил клинья ему в ноги, штобы не сплеснул больше, штобы не ворохнулась, штобы морщин не было на ногах. Ён как дёрнул, эта змия как дёрнула, так ноги в стены оставила. Пришол в лес туды, принёс хлиб роботникам. Тут скае: «Што вы, скае, этакой камень вороцяэте, не можете поднять». И ён лягнул, камень через цисто поле перелетел. Ёны видят, што не товарыш тут, роспростились; ёны в свою дорогу пошли, ён в свою. И ён шол, шол, пал в яму; его там вьюноши (змиины) одна не заклевали. Вдруг мати налетила, одна его не съила. Вьюноши зарыцяли, што «Маменька не трожь, он нас спас, под шапку собрал, согрил, нет — так бы замёрзли». Ёна у его спросила: «Ну што топерь тебе, Иван Ветровиць, надо?» — «Топерь мни ничего, — скае, — не надо, только, — скае, — в Россею вынеси меня».
Дедушко стал думать, гадать, как внука пёревесть. «Топерь внука, — скае, — надо послать за медведя искать, может, медведь переведёт». Ён пришол к дубу, сил на самой вершинки, пришло к ему два медведя. Взял ён медведя за голову, стал их трести голова за голову, до того вытряс, што пойти не могли, домой повёл медведей, к дедку. Дедко скаэ: «Опять пришол!» Он говорит:«Куды, — скае, — дедушко, жеребят класть?» — «Клади, гди коней побольше», — скае. Утром встал дедушко, пошол к коням, а всих коней медведь опахал (всих съел). «Што, дедушко, не сердишься ль?» Взял, ворота отворил:«Пойте с Богом. Дедушко на меня розсердился, дак пойте в лес».
— «Эка беда! — ска.»
— Что со внуком делать?«Послал внука за травой куды-то в лис.» Там внука, — скае, — сгубят; нет, — скае, — ни конному, ни пешему, ни самому лешему прохода в том месте«.»
И пошол туды. Што солдатов нападало на него, полки полками стоят; он в сторону помахнет, так ёны валом свалились вси; он в другу помахнет, валом валит всих. Пришол к дедушки, дедушка взглянул, опеть внук идёт. «Нигди нашему внуку переводу нит, надо отправить его к безсмертному Кощаю за тулупом, летом холодно, зимой жарко». Он дал матери перстень с руки. «Ну, на, матушка, этот перстень, когда этот перстень розолиется, тогда меня живого не буде».
— «Ну, тут возьми коня моего в конюшни самолучшого, поезжай». И отправился в дорогу. Идёт по дороги, ажно мужик лиса рвёт (с корнямы). «Бог помоць, — скае, — добрый целовек, ах какой ты силён да порён, можешь лес рвать».
— «Ах ты, добрый человек, есть в Русии добрый человек, Иван Ветровиць, вот порён да силён». Ну, опеть скае: «Возьми меня, куды ты пошол». И пошли опеть в лес двоима по дороги. Шли, шли, мужик горы ровняат. «Бог помоць, добрый целовек! Как ты мошь силён да порён быть?» — «Ах скае, как я силён да порён — есть в Русии Иван Ветровиць, посильнеэ мина». Пошли ёны троэ опеть. Пришли ёны в чисто поле, в цистом поли избушка стоит маленькая, стали ёны в эфтой избушки жить, одного заставили хлеба пекци, который леса рвал. Ёны хлеб испёк, налетела змия трёхглавая, у его стряпну съела, его за волосы шатала, шатала и под лавку бросила. И ён опеть выстал, пецьку затопил, опеть состряпал, тожно и пошол, мегки понёс туды к нима. Пришол туды. «Што ж ты долго, — скае, — стряпашь там?» — «Я до того угорил там, што не мог с миста пойти».
Ну оставили того, который горы ровнял. Тот только состряпал, только потерпеть, семиглавая змия налетела, шатала, шатала и под лавку бросила. Опеть выстал, состряпал и понёс туды мехки. «Как ты долго справ-леэшься там».
— «Да угорил, скае, голова болила, так не мог прийти». Ну, топерь Иван Ветровиць сам останетця хлебы пекци. Налетела змия двацяти глав ему, его хоця поймать. «Нет, — скае, — не имай меня». Взял етару, заиграл, ёна росплесалась. «Ну, што, — ска, — я тебя науцю по-руски плесать». Взял просверлил, сделал дыру в стенки. «Клади это ноги в эфту дыру», — скае. Забил клинья ему в ноги, штобы не сплеснул больше, штобы не ворохнулась, штобы морщин не было на ногах. Ён как дёрнул, эта змия как дёрнула, так ноги в стены оставила. Пришол в лес туды, принёс хлиб роботникам. Тут скае: «Што вы, скае, этакой камень вороцяэте, не можете поднять». И ён лягнул, камень через цисто поле перелетел. Ёны видят, што не товарыш тут, роспростились; ёны в свою дорогу пошли, ён в свою. И ён шол, шол, пал в яму; его там вьюноши (змиины) одна не заклевали. Вдруг мати налетила, одна его не съила. Вьюноши зарыцяли, што «Маменька не трожь, он нас спас, под шапку собрал, согрил, нет — так бы замёрзли». Ёна у его спросила: «Ну што топерь тебе, Иван Ветровиць, надо?» — «Топерь мни ничего, — скае, — не надо, только, — скае, — в Россею вынеси меня».
Страница 1 из 2
