Небо сломалось, и сквозь трещины в его микросхемах на землю падает толченый кремний…
Добавить в моё избранное
22 мин, 52 сек 7460
Никого.
Пустая лестничная площадка еле видна в свете тусклой 25-ваттной лампочки без плафона, одиноко свешивающейся с потолка на тонком шнуре. Я отпираю замок и тяну дверь на себя, открывая, насколько позволяет цепочка. Ни единой живой души.
И неживой тоже.
Снимаю цепочку и полностью распахиваю дверь. Осматриваюсь, но не замечаю ровным счетом ничего. Призраки, пляшущие вокруг меня в бесконечном хороводе. Тысячи загубленных душ, пытающих освободиться из моего персонального Ада.
Такое ощущение, что ничего этого не было. И звонка, в том числе.
А, может, и правда?
Я уже хочу захлопнуть дверь, но тут мои глаза опускаются, и я упираюсь взглядом в стоящую на пороге посылку. Ничего особенного — завернутое в оберточную бумагу и перетянутое шпагатом нечто небольшого размера, легко умещающееся в моих вспотевших ладонях.
Я верчу ее в руках, внимательно осматривая со всех сторон. «Хрипцову А. В., лично в руки». Мне, то есть.
Адреса отправителя нет.
Пожав плечами, я кладу посылку на подставку для обуви и запираю дверь.
Вероятность того, что с тобой может случится нечто неординарное, существует всегда. Как бы то ни было, это самое «всегда» наступает чертовски редко, и одной лишь интуицией здесь не обойтись. Сколько уже было случаев, когда ты чувствуешь, что вот-вот должно случиться нечто, ты думаешь, что знаешь это наверняка, но вот стрелки показывают полночь, и ничего не происходит. Еще один серый день твоей никчемной жизни.
Очутившись в зале, первым делом я прибавляю громкости на своих микролабовских колонках, чтобы хоть немного заглушить очередной приступ депрессии. Впрочем, я знаю, что это мне не поможет. Единственное, что я сейчас чувствую, кроме всепоглощающей пустоты внутри, это небольшое любопытство относительно того, что находится в посылке, и кто, все-таки, мне ее прислал.
Я ставлю посылку на журнальный столик, сажусь на диван — как раз напротив огромного, во всю стену, зеркала, висящего рядом с шифоньером, — и некоторое время заворожено на нее смотрю. Проходит несколько минут, прежде чем я провожу по лицу ладонью, сгоняя с себя остатки оцепенения, достаю из кармана прихваченный заранее нож для бумаг и, выпустив лезвие на полтора сантиметра, разрезаю опутывающий посылку шпагат.
От волнения трясутся кончики пальцев. Резким движением я снимаю обертку, и перед моими глазами оказывается небольшая, примерно восемь на десять сантиметров, черная шкатулка, отсвечивающая матовым блеском в тусклом свете люстры. Никаких надписей, ничего, и только на передней панели находится одна большая кнопка.
Если тебе дают дернуть за рычаг — дергай.
Если ты умрешь — не важно.
Точно так же ты бы мог умереть в любой другой момент.
Я жму на кнопку, но ничего не происходит. Секунда, вторая, третья… Где-то глубоко в груди уже начинает шевелиться противный комок сомнения, но тут крышка плавно откидывается, и из пустоты внутри — прямо у меня на глазах — вырастает черный цветок.
Маленькие бархатные лепестки, колышущиеся на невидимом ветру. Тонкие, словно бы потрескивающие листья. Завороженный, я пытаюсь коснуться цветка, но мои пальцы проходят сквозь него, не встречая на пути никакой преграды. Резко отдергиваю руку, и его поверхность подергивается мелкой, размывающей контур, зеленоватой рябью.
Голограмма.
Ч-черт… Тупо таращусь на изображение, стараясь сосредоточиться на хаотически движущихся и бьющихся о черепную коробку мыслях.
Это иллюзия.
Просто иллюзия.
Он ненастоящий.
Но, дьявол меня раздери, что все это значит?!
Пока я сижу, пытаясь разобраться, что к чему, изображение начинает меняться. Легкое движение у основания цветка, и над ним поднимается иссиня-черная очковая змея. Она раздувает свой капюшон, открывает пасть, издавая тихое, пугающее шипение, и я вижу, как с ее трехсантиметровых клыков большими тяжелыми каплями стекает яд.
Глаза… Два огромных изумруда, одновременно искрящихся холодным светом и словно бы чем-то затуманенных… Они смотрят на меня в упор, и я сижу, завороженный — я просто не могу оторвать от них взгляд.
Музыка все льется, и ее поток кажется осязаемым. Он выворачивает реальность наизнанку, разрезает ее на тонкие ломтики, посыпанные сверху хлопьями пепла. Я хочу пошевелись рукой, но у меня ничего не выходит — она будто бы приросла к поверхности стола, став с ней одним целым. В зеркале напротив начинает клубиться туман. Темными комьями ваты он наполняет зазеркальное пространство и, переливаясь через край стекла, липкими тягучими сгустками стекает на палас. Свет в глазах змеи сворачивается, закручиваясь в причудливой формы спирали. Я смотрю в них, смотрю вглубь давно забытой реальности и всем своим нутром ощущаю это искажение.
Через некоторое время туман рассеивается, и в зеркале появляется чье-то бесполое тонкогубое лицо — словно череп, обтянутый бледной шелушащейся кожей.
Пустая лестничная площадка еле видна в свете тусклой 25-ваттной лампочки без плафона, одиноко свешивающейся с потолка на тонком шнуре. Я отпираю замок и тяну дверь на себя, открывая, насколько позволяет цепочка. Ни единой живой души.
И неживой тоже.
Снимаю цепочку и полностью распахиваю дверь. Осматриваюсь, но не замечаю ровным счетом ничего. Призраки, пляшущие вокруг меня в бесконечном хороводе. Тысячи загубленных душ, пытающих освободиться из моего персонального Ада.
Такое ощущение, что ничего этого не было. И звонка, в том числе.
А, может, и правда?
Я уже хочу захлопнуть дверь, но тут мои глаза опускаются, и я упираюсь взглядом в стоящую на пороге посылку. Ничего особенного — завернутое в оберточную бумагу и перетянутое шпагатом нечто небольшого размера, легко умещающееся в моих вспотевших ладонях.
Я верчу ее в руках, внимательно осматривая со всех сторон. «Хрипцову А. В., лично в руки». Мне, то есть.
Адреса отправителя нет.
Пожав плечами, я кладу посылку на подставку для обуви и запираю дверь.
Вероятность того, что с тобой может случится нечто неординарное, существует всегда. Как бы то ни было, это самое «всегда» наступает чертовски редко, и одной лишь интуицией здесь не обойтись. Сколько уже было случаев, когда ты чувствуешь, что вот-вот должно случиться нечто, ты думаешь, что знаешь это наверняка, но вот стрелки показывают полночь, и ничего не происходит. Еще один серый день твоей никчемной жизни.
Очутившись в зале, первым делом я прибавляю громкости на своих микролабовских колонках, чтобы хоть немного заглушить очередной приступ депрессии. Впрочем, я знаю, что это мне не поможет. Единственное, что я сейчас чувствую, кроме всепоглощающей пустоты внутри, это небольшое любопытство относительно того, что находится в посылке, и кто, все-таки, мне ее прислал.
Я ставлю посылку на журнальный столик, сажусь на диван — как раз напротив огромного, во всю стену, зеркала, висящего рядом с шифоньером, — и некоторое время заворожено на нее смотрю. Проходит несколько минут, прежде чем я провожу по лицу ладонью, сгоняя с себя остатки оцепенения, достаю из кармана прихваченный заранее нож для бумаг и, выпустив лезвие на полтора сантиметра, разрезаю опутывающий посылку шпагат.
От волнения трясутся кончики пальцев. Резким движением я снимаю обертку, и перед моими глазами оказывается небольшая, примерно восемь на десять сантиметров, черная шкатулка, отсвечивающая матовым блеском в тусклом свете люстры. Никаких надписей, ничего, и только на передней панели находится одна большая кнопка.
Если тебе дают дернуть за рычаг — дергай.
Если ты умрешь — не важно.
Точно так же ты бы мог умереть в любой другой момент.
Я жму на кнопку, но ничего не происходит. Секунда, вторая, третья… Где-то глубоко в груди уже начинает шевелиться противный комок сомнения, но тут крышка плавно откидывается, и из пустоты внутри — прямо у меня на глазах — вырастает черный цветок.
Маленькие бархатные лепестки, колышущиеся на невидимом ветру. Тонкие, словно бы потрескивающие листья. Завороженный, я пытаюсь коснуться цветка, но мои пальцы проходят сквозь него, не встречая на пути никакой преграды. Резко отдергиваю руку, и его поверхность подергивается мелкой, размывающей контур, зеленоватой рябью.
Голограмма.
Ч-черт… Тупо таращусь на изображение, стараясь сосредоточиться на хаотически движущихся и бьющихся о черепную коробку мыслях.
Это иллюзия.
Просто иллюзия.
Он ненастоящий.
Но, дьявол меня раздери, что все это значит?!
Пока я сижу, пытаясь разобраться, что к чему, изображение начинает меняться. Легкое движение у основания цветка, и над ним поднимается иссиня-черная очковая змея. Она раздувает свой капюшон, открывает пасть, издавая тихое, пугающее шипение, и я вижу, как с ее трехсантиметровых клыков большими тяжелыми каплями стекает яд.
Глаза… Два огромных изумруда, одновременно искрящихся холодным светом и словно бы чем-то затуманенных… Они смотрят на меня в упор, и я сижу, завороженный — я просто не могу оторвать от них взгляд.
Музыка все льется, и ее поток кажется осязаемым. Он выворачивает реальность наизнанку, разрезает ее на тонкие ломтики, посыпанные сверху хлопьями пепла. Я хочу пошевелись рукой, но у меня ничего не выходит — она будто бы приросла к поверхности стола, став с ней одним целым. В зеркале напротив начинает клубиться туман. Темными комьями ваты он наполняет зазеркальное пространство и, переливаясь через край стекла, липкими тягучими сгустками стекает на палас. Свет в глазах змеи сворачивается, закручиваясь в причудливой формы спирали. Я смотрю в них, смотрю вглубь давно забытой реальности и всем своим нутром ощущаю это искажение.
Через некоторое время туман рассеивается, и в зеркале появляется чье-то бесполое тонкогубое лицо — словно череп, обтянутый бледной шелушащейся кожей.
Страница 2 из 7
