Небо сломалось, и сквозь трещины в его микросхемах на землю падает толченый кремний…
Добавить в моё избранное
22 мин, 52 сек 7461
Большие желтые глаза разрезаны пополам узкими щелями вертикальных зрачков. Бескровные губы извиваются в призрачной усмешке и шепчут, шепчут, шепчут слова, обугленными лепестками опадающие с замутненного зеркального стекла.
Но только я ничего не слышу.
Прикованный к горящим изумрудам, я нахожусь в прострации, я парализован, а змея все покачивается, издавая приглушенное шипение.
Я не знаю, сколько проходит времени. Может быть, миг. Может быть, вечность. Лицо постепенно тает, его очертания расплываются в бледной дымке, и через некоторое время комната принимает тот облик, который я знал всю свою сознательную жизнь. Голопроектор отключается, и змея с цветком исчезают в темноте шкатулки. Мое тело содрогается в конвульсии, и я, издав тихий стон, откидываюсь на спинку дивана.
Я разбит.
Опустошен.
Высосан изнутри этими глазами, все еще светящимися на границе сознания.
Делаю над собой неимоверное усилие и скидываю шкатулку на пол.
К черту, к черту, к черту все!
Встаю, покряхтывая, и, держась рукой за стену, нетвердым шагом иду в ванную. Башка болит просто невыносимо. Открываю шкафчик с лекарствами и ищу глазами склянку с аспирином. Мой взгляд расфокусирован, так что на это уходит секунд сорок реального времени. Но вот, наконец, она найдена, и я, свинтив дрожащими пальцами крышку, высыпаю на ладонь несколько таблеток и быстро закидываю их в рот. Затем беру с полки над раковиной пустой стакан, наполняю его водой из-под крана и делаю три-четыре судорожных глотка, проталкивая таблетки вниз по пищеводу.
Что со мной только что случилось — я даже думать об этом не хочу. От одного лишь воспоминания об этом чертовом лице у меня идет мороз по коже.
Но, с другой стороны, все это кажется не таким уж непонятным… Голова постепенно отпускает, я медленно прихожу в себя, и чувство, что я уже когда-то это видел, наполняет мой и без того перегруженный мозг.
Ладно, хрен с ним.
Я иду обратно в зал и смотрю на часы — мерцающий голоэкран на стене показывает «23.15».
Прошло всего лишь чуть больше получаса.
Но ощущение такое, словно я только что прожил целую жизнь — от рождения и до самой смерти.
Впрочем, рассуждать о высоких материях у меня сейчас нет никакого желания. Все, чего я хочу в данный момент — это забыться и выбросить из головы все произошедшие со мной события. Поэтому я убавляю звук, сажусь за компьютер и, сняв заглушки с нейропортов, расположенных сразу за ушными раковинами, втыкаю в них тянущиеся из системного блока провода, красный — в левый порт, черный — в правый. Затем натягиваю на глаза нейлоновую повязку, пробегаю пальцами по клавиатуре и через мгновение выпадаю из реала.
… Мы сидим в каком-то замызганном трактире за старым потертым столом. Низкий потолок черен от копоти, пол здесь, вероятно, не моют вообще, а кромешный мрак этой ранней зимней ночи разгоняется лишь тусклым колышущимся светом нескольких прикрепленных к стенам факелов. Я прилег, положив голову на скрещенные на столе руки, а Тоха откинулся на табурете, обперевшись спиной о стену, и с невозмутимым видом начищает свой кинжал небольшим куском войлока.
Рядом с нами стоят две полупустых кружки, но мы не притрагиваемся к ним уже больше часа. Да, пиво здесь действительно дрянное. Впрочем, как и все это заведение в целом… И зачем мы только сюда приперлись? Говорил же я Тохе пойти куда-нибудь в центр, так нет, ему непременно нужно было расслабляться на окраине… Я поднимаю голову и несколько секунд в упор смотрю на словно бы не замечающего меня напарника. Он сидит и как ни в чем не бывало продолжает полировать свой клинок.
Наконец я не выдерживаю:
— Ну и сколько еще мы будем торчать в этой дыре, а?
Пауза.
Тоха поднимает на меня глаза и медленно произносит:
— Не бойся, не долго.
Я расправляю плечи и смотрю ему в лицо.
— Слушай, это твое «не долго» длится уже больше трех часов. Еще пятнадцать минут в этом убожестве, и я свихнусь — окончательно и бесповоротно. Ты этого добиваешься, да?
— Нет, конечно, — он пожимает плечами.
— Расслабься. Скоро начнется наша вахта, а сегодня мы дежурим у Центральных ворот. Так что сиди и наслаждайся последними минутами покоя.
Он убирает тряпку в карман куртки и некоторое время любуется на проделанный труд. Затем вкладывает кинжал обратно в ножны и встает.
— Ладно. Туда еще переться сколько… Пошли, чего расселся-то? Ты же об этом все время ныл?
Бросаю на него самый тяжелый, на какой я только способен, взгляд и поднимаюсь, упираясь руками в крышку стола.
— Пошли… Пока Тоха расплачивается с трактирщиком за недопитое нами пиво, я поднимаю стоящие возле ножки стола ножны и прикрепляю их обратно к поясу. Снимаю с крюка плащ и набрасываю его на плечи, закрепляя тяжелой позолоченной брошью.
Но только я ничего не слышу.
Прикованный к горящим изумрудам, я нахожусь в прострации, я парализован, а змея все покачивается, издавая приглушенное шипение.
Я не знаю, сколько проходит времени. Может быть, миг. Может быть, вечность. Лицо постепенно тает, его очертания расплываются в бледной дымке, и через некоторое время комната принимает тот облик, который я знал всю свою сознательную жизнь. Голопроектор отключается, и змея с цветком исчезают в темноте шкатулки. Мое тело содрогается в конвульсии, и я, издав тихий стон, откидываюсь на спинку дивана.
Я разбит.
Опустошен.
Высосан изнутри этими глазами, все еще светящимися на границе сознания.
Делаю над собой неимоверное усилие и скидываю шкатулку на пол.
К черту, к черту, к черту все!
Встаю, покряхтывая, и, держась рукой за стену, нетвердым шагом иду в ванную. Башка болит просто невыносимо. Открываю шкафчик с лекарствами и ищу глазами склянку с аспирином. Мой взгляд расфокусирован, так что на это уходит секунд сорок реального времени. Но вот, наконец, она найдена, и я, свинтив дрожащими пальцами крышку, высыпаю на ладонь несколько таблеток и быстро закидываю их в рот. Затем беру с полки над раковиной пустой стакан, наполняю его водой из-под крана и делаю три-четыре судорожных глотка, проталкивая таблетки вниз по пищеводу.
Что со мной только что случилось — я даже думать об этом не хочу. От одного лишь воспоминания об этом чертовом лице у меня идет мороз по коже.
Но, с другой стороны, все это кажется не таким уж непонятным… Голова постепенно отпускает, я медленно прихожу в себя, и чувство, что я уже когда-то это видел, наполняет мой и без того перегруженный мозг.
Ладно, хрен с ним.
Я иду обратно в зал и смотрю на часы — мерцающий голоэкран на стене показывает «23.15».
Прошло всего лишь чуть больше получаса.
Но ощущение такое, словно я только что прожил целую жизнь — от рождения и до самой смерти.
Впрочем, рассуждать о высоких материях у меня сейчас нет никакого желания. Все, чего я хочу в данный момент — это забыться и выбросить из головы все произошедшие со мной события. Поэтому я убавляю звук, сажусь за компьютер и, сняв заглушки с нейропортов, расположенных сразу за ушными раковинами, втыкаю в них тянущиеся из системного блока провода, красный — в левый порт, черный — в правый. Затем натягиваю на глаза нейлоновую повязку, пробегаю пальцами по клавиатуре и через мгновение выпадаю из реала.
… Мы сидим в каком-то замызганном трактире за старым потертым столом. Низкий потолок черен от копоти, пол здесь, вероятно, не моют вообще, а кромешный мрак этой ранней зимней ночи разгоняется лишь тусклым колышущимся светом нескольких прикрепленных к стенам факелов. Я прилег, положив голову на скрещенные на столе руки, а Тоха откинулся на табурете, обперевшись спиной о стену, и с невозмутимым видом начищает свой кинжал небольшим куском войлока.
Рядом с нами стоят две полупустых кружки, но мы не притрагиваемся к ним уже больше часа. Да, пиво здесь действительно дрянное. Впрочем, как и все это заведение в целом… И зачем мы только сюда приперлись? Говорил же я Тохе пойти куда-нибудь в центр, так нет, ему непременно нужно было расслабляться на окраине… Я поднимаю голову и несколько секунд в упор смотрю на словно бы не замечающего меня напарника. Он сидит и как ни в чем не бывало продолжает полировать свой клинок.
Наконец я не выдерживаю:
— Ну и сколько еще мы будем торчать в этой дыре, а?
Пауза.
Тоха поднимает на меня глаза и медленно произносит:
— Не бойся, не долго.
Я расправляю плечи и смотрю ему в лицо.
— Слушай, это твое «не долго» длится уже больше трех часов. Еще пятнадцать минут в этом убожестве, и я свихнусь — окончательно и бесповоротно. Ты этого добиваешься, да?
— Нет, конечно, — он пожимает плечами.
— Расслабься. Скоро начнется наша вахта, а сегодня мы дежурим у Центральных ворот. Так что сиди и наслаждайся последними минутами покоя.
Он убирает тряпку в карман куртки и некоторое время любуется на проделанный труд. Затем вкладывает кинжал обратно в ножны и встает.
— Ладно. Туда еще переться сколько… Пошли, чего расселся-то? Ты же об этом все время ныл?
Бросаю на него самый тяжелый, на какой я только способен, взгляд и поднимаюсь, упираясь руками в крышку стола.
— Пошли… Пока Тоха расплачивается с трактирщиком за недопитое нами пиво, я поднимаю стоящие возле ножки стола ножны и прикрепляю их обратно к поясу. Снимаю с крюка плащ и набрасываю его на плечи, закрепляя тяжелой позолоченной брошью.
Страница 3 из 7
