Ноги заскользили вниз по льду, когда Влад попытался взобраться в горку «в лоб». За спиной был забор с низкой квадратной дыркой у поверхности, состоящей из грязи, воды и оставшегося в низине снега. Перед лицом — крутой подъём, скользкий и даже опасный в более прохладное время…
Добавить в моё избранное
22 мин, 48 сек 11298
Он оторвал взгляд от шпал и посмотрел вперёд. Загадочная фигура, исчезнув за махиной поезда, так и не появилась обратно. Состав спокойно причаливал уже к перрону, и никого более не было на путях. Ничего необычного Наверное, успел отбежать в сторону.
Или мне показалось.
Пройдя узкую часть на мосту, он стал поглядывать на всякий случай на обочину, туда, где между путями и забором мог укрыться человечек. Забор стоял на склоне, непроницаемый, без каких-либо отверстий — и кошке-то сложно пролезть. Сразу за ним — длинная неглубокая лощина, подъём к каким-то хозяйственным зданиям московского ДПС. Влад заглянул сначала в яму у моста, затем пригляделся, что там за столбом, потом бросил взгляд дальше на подъём к платформе, на котором до сих пор ещё белел местами лёд. Но ничего не было — кроме забора, путей и мусора.
С точки зрения Влада у каждой станции было своё мусорное лицо. Конечно, везде встречался мусор любой, и чаще всего это были упаковки от еды или бычки сигарет. Но была некая тенденция, определяющая помойный дух станции — то, чего в ней было сравнительно больше, чем на других. Курком правило, конечно, съедобное — тут были упаковки от шоколадок, обёртки роллов и бургеров, пластиковые бутылки. Будто течение широкой реки железнодорожных путей прибивало ветром к рельсам белые стаканчики для чая и пакеты от чипсов. На Новогиреево правили шприцы. В Железнодорожном — банки от энергетиков. И так далее.
А здесь определяющим лицом был околостроительный мусор. Не то чтобы станция постоянно достраивалась — как раз таки нет. Кроме установки турникетов и всё новых и всё более высоких заборов, её изменения сводились к нулю. Но на ней всегда был мусор, напоминающей о стройке. Нигде в другом месте показушный косметический ремонт станции не было так един с помойкой, этим ремонтом вызванной. Из-под забора торчали валики, которыми красили каждую весну этот забор только ради того, чтобы замуровать на нём бело-бежевой краской толстый слой чёрной московской сажи. Там же, за ним жили тряпки, старые болты, периодически высыпавшиеся со склона к рельсам, останки мётел, каких-то палок, пластиковых вёдер, кирпичей, рабочих перчаток, обрезков проводов и прочих следов весенней обновленческой деятельности.
Ещё одной гримасой станции было разбитое стекло. Пить на Курке многие побаивались (хотя Влад с друзьями и наслаждались как-то в студенческие годы бутылочкой-другой пива на конце платформ, где удобно было и к ларьку сбегать и спрятаться за бетонной махиной, чтобы справить нужду). Здесь же для всех было милым делом душным летним вечером охладиться пивом — и все этим пользовались. Как-то раз Влад по осени наблюдал за уборкой путей — мужичок в ярко-оранжевой жилетке хозработников РЖД шёл с большим белым пакетом по рельсам. Обёртки и пластиковые бутылки он собирал в пакет, но, очевидно, стеклянную тару считал слишком тяжёлой — тогда не удалось бы пройти за один раз весь требуемый маршрут. Поэтому он поднимал валявшиеся бутылки и с силой швырял их об рельсы подальше от себя. Бутылки разлетались вихрем зелёных и прозрачно-коричневых осколков, уборка шла. Бутылка — это мусор, осколки — элемент ландшафта.
Влад досеменил уже до станции, осторожно, стараясь не ускользить по склону и не вляпаться ни во что неприятное, забрался на холмик к забору. Забор представлял собой рельефный металлический лист, чуть отогнутый снизу в сторону путей. Влад поставил ногу на изгиб этого листа, спружинил на нём и без особых усилий запрыгнул на край платформы. Было даже странно, почему такой удобный «залаз» почти никак не изуродовали — чтобы попасть отсюда к электричкам, нужно было всего лишь преодолеть решётчатый заборчик или металлический откос. Забравшись на решётку, даже не перелезая через неё, а переступив на верхнюю грань откоса, можно было легко перебраться на ту сторону. Что они и проделал, спрыгнув уже на станции.
Далеко впереди поезд как раз захлопнул двери, но ещё стоял, чего-то ожидая. Не важно, не мой. Крутое, где, говорят, совсем не круто… Влад огляделся на всякий случай и поморщился. Этот край платформы ввиду своей малолюдности использовался чаще как туалет, чем как вход. Дойдя до первого же фонаря, Влад осмотрел подошвы, но они были в порядке.
Он пошёл ближе к «цивилизации», туда, где начинался широкий и поразительно высокий навес — такой же старый, бетонный, дремучий, как вся станция и заводы вокруг неё. Тут была своя атмосфера, грязная, но притягательная, атмосфера промышленного района практически в центре Москвы, полузаброшенного, полуживого, но по-старчески уважаемого и почтенного. Здесь всё было крепко, функционально, с размахом, но без излишеств. Тут жила история, может не столь далёкая, не романтичная, местами неприглядная, местами жуткая, но всё так же интересная.
Но сейчас Влада влекло иное. Он так и не поужинал на работе, и сейчас был не прочь перекусить — но чем? Десять часов вечера, ларьки закрыты — даже мороженное не купишь. В рюкзаке пусто, только вода.
Или мне показалось.
Пройдя узкую часть на мосту, он стал поглядывать на всякий случай на обочину, туда, где между путями и забором мог укрыться человечек. Забор стоял на склоне, непроницаемый, без каких-либо отверстий — и кошке-то сложно пролезть. Сразу за ним — длинная неглубокая лощина, подъём к каким-то хозяйственным зданиям московского ДПС. Влад заглянул сначала в яму у моста, затем пригляделся, что там за столбом, потом бросил взгляд дальше на подъём к платформе, на котором до сих пор ещё белел местами лёд. Но ничего не было — кроме забора, путей и мусора.
С точки зрения Влада у каждой станции было своё мусорное лицо. Конечно, везде встречался мусор любой, и чаще всего это были упаковки от еды или бычки сигарет. Но была некая тенденция, определяющая помойный дух станции — то, чего в ней было сравнительно больше, чем на других. Курком правило, конечно, съедобное — тут были упаковки от шоколадок, обёртки роллов и бургеров, пластиковые бутылки. Будто течение широкой реки железнодорожных путей прибивало ветром к рельсам белые стаканчики для чая и пакеты от чипсов. На Новогиреево правили шприцы. В Железнодорожном — банки от энергетиков. И так далее.
А здесь определяющим лицом был околостроительный мусор. Не то чтобы станция постоянно достраивалась — как раз таки нет. Кроме установки турникетов и всё новых и всё более высоких заборов, её изменения сводились к нулю. Но на ней всегда был мусор, напоминающей о стройке. Нигде в другом месте показушный косметический ремонт станции не было так един с помойкой, этим ремонтом вызванной. Из-под забора торчали валики, которыми красили каждую весну этот забор только ради того, чтобы замуровать на нём бело-бежевой краской толстый слой чёрной московской сажи. Там же, за ним жили тряпки, старые болты, периодически высыпавшиеся со склона к рельсам, останки мётел, каких-то палок, пластиковых вёдер, кирпичей, рабочих перчаток, обрезков проводов и прочих следов весенней обновленческой деятельности.
Ещё одной гримасой станции было разбитое стекло. Пить на Курке многие побаивались (хотя Влад с друзьями и наслаждались как-то в студенческие годы бутылочкой-другой пива на конце платформ, где удобно было и к ларьку сбегать и спрятаться за бетонной махиной, чтобы справить нужду). Здесь же для всех было милым делом душным летним вечером охладиться пивом — и все этим пользовались. Как-то раз Влад по осени наблюдал за уборкой путей — мужичок в ярко-оранжевой жилетке хозработников РЖД шёл с большим белым пакетом по рельсам. Обёртки и пластиковые бутылки он собирал в пакет, но, очевидно, стеклянную тару считал слишком тяжёлой — тогда не удалось бы пройти за один раз весь требуемый маршрут. Поэтому он поднимал валявшиеся бутылки и с силой швырял их об рельсы подальше от себя. Бутылки разлетались вихрем зелёных и прозрачно-коричневых осколков, уборка шла. Бутылка — это мусор, осколки — элемент ландшафта.
Влад досеменил уже до станции, осторожно, стараясь не ускользить по склону и не вляпаться ни во что неприятное, забрался на холмик к забору. Забор представлял собой рельефный металлический лист, чуть отогнутый снизу в сторону путей. Влад поставил ногу на изгиб этого листа, спружинил на нём и без особых усилий запрыгнул на край платформы. Было даже странно, почему такой удобный «залаз» почти никак не изуродовали — чтобы попасть отсюда к электричкам, нужно было всего лишь преодолеть решётчатый заборчик или металлический откос. Забравшись на решётку, даже не перелезая через неё, а переступив на верхнюю грань откоса, можно было легко перебраться на ту сторону. Что они и проделал, спрыгнув уже на станции.
Далеко впереди поезд как раз захлопнул двери, но ещё стоял, чего-то ожидая. Не важно, не мой. Крутое, где, говорят, совсем не круто… Влад огляделся на всякий случай и поморщился. Этот край платформы ввиду своей малолюдности использовался чаще как туалет, чем как вход. Дойдя до первого же фонаря, Влад осмотрел подошвы, но они были в порядке.
Он пошёл ближе к «цивилизации», туда, где начинался широкий и поразительно высокий навес — такой же старый, бетонный, дремучий, как вся станция и заводы вокруг неё. Тут была своя атмосфера, грязная, но притягательная, атмосфера промышленного района практически в центре Москвы, полузаброшенного, полуживого, но по-старчески уважаемого и почтенного. Здесь всё было крепко, функционально, с размахом, но без излишеств. Тут жила история, может не столь далёкая, не романтичная, местами неприглядная, местами жуткая, но всё так же интересная.
Но сейчас Влада влекло иное. Он так и не поужинал на работе, и сейчас был не прочь перекусить — но чем? Десять часов вечера, ларьки закрыты — даже мороженное не купишь. В рюкзаке пусто, только вода.
Страница 2 из 7
