Одиночество

Орать во весь голос, выплескивая всю ту гниль, что накопилась во мне за год. Но больше всего я хочу немедленно бежать вниз! Затеряться в их толпе, вдыхать их запахи, дотрагиваться до их одежды, слушать их голоса, смотреть в их лица. И чувствовать себя НАСТОЯЩИМ!

— Не стоит, — ее рука опускается на мое плечо.

— Присмотрись внимательней.

Я не понимаю, чего от меня хочет темноволосая.

— Смотри!

Порываюсь уйти, но ее пальцы с силой впиваются в плечо.

— Что?! ЧТО я должен … там увидеть… — я на автомате договариваю фразу, а сам уже знаю ответ на вопрос.

Внизу не люди. И если бы не моя отчаянная надежда, я бы и сам заметил это с первых же секунд. Их кожа черна как самая темная ночь и шершава как самое грубое дерево. Они мерзкие, отвратительные. От них выворачивает наизнанку.

— Кто это? — спрашиваю я, отступая назад.

Теперь мне стыдно.

Купился. Как дурак купился. Поверил, что старый мир вернулся.

— Не знаю. Я таких еще не встречала.

Она замолкает. Но и я и по глазам вижу: ей чертовски страшно.

Мне тоже страшно, родная.

Я обнимаю темноволосую.

И мы стоим вдвоем, поодиночке скорбя о погибшей надежде.

Я успеваю заметить Ирму на секунду раньше, чем темноволосая. И этой секунды хватает, чтобы моя хорошая не успела вырваться из объятий.

— Мы должны остановить ее! — девушка извивается и пытается ударить, но я понимаю, что будет дальше, а потому еще крепче сжимаю.

— Выпусти! Ее же убьют! Урод! Выпусти! Убьют!

Я поворачиваю темноволосую спиной к окну. Она продолжает кричать и биться, как муха, пойманная в банку.

Знаю, что художницу уже не спасти. Откуда знаю — а черт бы его разобрал. Все оттуда же — на уровне инстинктов.

Не хочу смотреть в окно, но так получается само, против моей воли. Я не в силах отвести взгляд от худенького тела девчонки. От ее мышиных волос и синего платьица.

Это платье еще какое-то время мелькает в черной толпе, а после раздается отчаянный писк.

Темноволосая дергается и замирает. Ее зубы до крови прокусывают мое плечо.

Я смотрю, как смыкаются ряды чернолицых. Как они стекаются к девочке. Как раскрывают пасти и тянутся к длинным волосам. Сейчас я почти люблю эти тонкие мышиные волосы. Я даже готов пойти на безумство и броситься вниз. Я хочу спасти ее.

Но в этот момент сотни длинных кривых пальцев разрывают синее платье.

Девочка тонет в черноте тел.

И только крохотный синий лоскуток печально плывет над толпой, подхваченный ветром. Он похож на маленький корабль.

Его путь заканчивается у аптечной витрины, возле рекламы презервативов. На рекламном плакате использованный гандон, заполненный сперматозоидами. У них человеческие лица и скорбь во взгляде. Лежат, точно в братской могиле. И надпись: «Не дай им шанса!» Синий лоскуток какое-то время остается на витрине, придавленный ветром к гигантскому презервативу. А после падает в грязную лужу, пропитывается темной водой и идет на дно.

Я замечаю, что порождение бури выманило не только художницу. Со всех улиц стекаются мертвухи. Они медленно подбираются к чернолицым. Ползут к ним на четвереньках. С перекошенными от безумия улыбками.

Улыбаются и ползут, ползут, ползут.

Я хочу орать матом от страха, но вместо этого продолжаю прижимать к себе темноволосую.

— Что там? — моя хорошая чувствует изменения, но я не позволяю ей смотреть на улицу. Я смотрю за нас двоих.

Толпа слишком поздно замечает ловушку. Не успевает спастись.

Мертвухи набрасываются на черных, как изголодавшие псы на мясо. Вгрызаются в тела, въедаются в утробы.

Обезумевший вой смешивается с довольным рычанием.

Черные бегут, пытаются защититься, но мертвухи не выпускают добычу. Терзают старческими ручонками, обгладывают гнилыми зубами.

— Что там?

Вместо ответа, я увожу девушку от окна.

Мы сидим с ней на грязном полу, среди залетевших листьев и пыли. Спина ощущает холод стены. И на двоих у нас полпачки сигарет. А впереди еще долгая ночь, и неизвестно когда она закончится. И закончится ли.

Мы молчим, прижавшись друг к другу плечами. И смотрим в одну точку — ту, что на противоположной стене, чуть ниже подоконника.

Я пытаюсь не слышать звуки безумного пиршества. Сейчас бы поговорить, отвлечься. Но сил уже не осталось. Можно лишь тупо смотреть в точку чуть ниже подоконника и молчать.

Просыпаюсь от того, что темноволосая пытается выбраться из-под моей руки. Оказывается, мы лежим на кровати. Прямо в одежде, обнявшись.

— Доброе утро, — произносит девушка.

Я хочу пожелать ей того же в ответ, но из горла доносится лишь хрип.

Вспоминаю, как вчера мы дошли до спальни, и как выкинули с кровати все белье, потому что оно было засыпано осколками и листвой.