— Получай тварь! Девять хвостов кожаной плетки со свистом рассекли воздух, проложив новые красные полосы на нежной коже. Раздался жалобный стон и растрепанная голова бессильно упала на превращенную в кровавое месиво грудь…
Добавить в моё избранное
21 мин, 32 сек 18499
Бесформенная, темная соединяет она в себе все — жизнь и смерть, верх и низ, добро и зло. В сибирских болотах, у святилища Саваркыла, я приносил жертвы «Нарас-най» — Великой Болотной женщине, Той, что зароняет плод в женское чрево. И она же — Железная Лягушка, у корней мирового древа пребывающая, Не-Имеющая-Сердца-И-Печени. Посреди болот наши предки приносили ей жертвы, прежде чем уйти с Атиллой на запад. И сам владыка гуннов, освятил Черный Камень, что был возведен тут в допотопные времена во имя Богини-Жабы. Спустя века сам Бату, татарский хан, преклонял колени перед Черным Камнем. Отсюда и легенды, что перед походом колдуны монголов напустили на Венгрию злых духов в обличье жаб, даровав тем самым татарам победу… — Меня не интересует воинская слава, — раздраженно сказала графиня, — это мне обрыдло со времен мужа, приходившего на супружеское ложе, пахнущего потом и кровавой грязью из солдатского бивуака. Я хочу того же, о чем мечтает любая женщина, но боится признаться себе, опасаясь гнева Господа. Я — не боюсь, я готова заключить сделку с самим Эрдегом, со всеми демонами и языческими богами, о которых ты рассказывал. Если твоя Великая Жаба дарует мне желаемое — что же, я могу и заквакать.
Талтош покорно склонил голову, пряча усмешку-кому как не ему было известно, как опасно было изрекать такое в местах, где столь зримо ощущалось присутствие Богини. Сама графиня вряд ли задумывалась о таких вещах. Сейчас она выглядела одержимой: глаза ее сверкали, алые губы кривились в безжалостной улыбке. Чувствовалось, что она и впрямь готова на все ради своей цели, столь же великой, сколь и кощунственной.
Дальнейший разговор прервал жалобный плач и из леса вышел безобразный горбун, волочащий за собой молодую девушку в разорванном платье. Русые волосы и серые глаза выдавали ее славянское происхождение. Девушка жалобно лепетала что-то по-словацки, однако Фицко не обращал на это внимания. Полными ужаса глазами славянка смотрела то на Черный Камень, то на восседавшую на черном жеребце всадницу — о жестоких причудах графини ходили еще более жуткие слухи, чем о зловещем мегалите.
Фицко подтащил упирающуюся девушку к камню, срывая с нее одежду. Графиня кивнула своим спутникам и двое мадьяр соскочили с коней, чтобы помочь горбуну. Вместе они придавили славянку к кресту и горбун привязал ее руки. Ноги примотал один из спешившихся всадников и вскоре всхлипывавшая девушка повисла на кресте.
— Вам придется спешиться, госпожа, — почтительно склонив голову, обратился талтош к графине. Та, кивнув, спрыгнула с коня и, поддерживаемая шаманом, подошла к самому большому костру, горевшему перед монолитом. Один из мадьяр расстелил на земле теплый плащ и Эржебет величаво уселась, скрестив ноги по-турецки. Непроницаемым взглядом она смотрела на огонь и возвышающийся за ним Черный Камень.
Послышался детский плач и из леса вышли согбенные старые женщины в причудливых одеяниях — известные в здешних краях колдуньи, Дарвуля и Эрже Майорова. Неприязненно они смотрели на талтоша — ведьмы-босоркани издавна враждовали с мадьярскими шаманами и мысль о подчинении нежданному гостю их не радовала. Однако перечить Эржебет Батори не посмела бы и самая злобная ведьма здешних краев. Именно покровительство знатной госпожи помогало ворожеям чувствовать себя в безопасности от светской и духовной властей, беспощадно преследовавших «прислужниц Сатаны». Но боялись босоркани не только графини — от угрюмого шамана в черной хламиде чувствовалась дыхание Силы пришедшей из бескрайних чащоб Тартарии, Земли Тьмы.
В тощих руках, покрытых пигментными пятнами, Дарвуля держала закутанного в лохмотья плачущего младенца. Положив его меж костров, босорканя достала из складок одежды острый нож и, вместе с Майоровой, стала подходить к дрожавшей девушке. Глаза ведьм возбужденно поблескивали, крадущиеся движения делали их похожим на двух волчиц, подходящих к привязанной овечке. Блеснуло в свете луны острое лезвие и девушка, выгнувшись дугой, отчаянно закричала, когда холодная сталь взрезала кожу под левой грудью. Казавшийся черным в лунном свете кровавый ручеек сбежал по девичьему животу. Одна за другой пролегали на белой коже тонкие красные линии, сплетавшиеся в причудливые узоры. Некогда эти символы, идущие еще от гуннов и аваров, имели свой смысл, но ныне они утратили свое значение, наносясь «по-обычаю». Лишь учившийся у сибирских шаманов талтош знал изначальный смысл каждого знака.
Истерзанная грудь девушки слабо вздымалась, с посиневших искусанных губ срывались жалобные стоны. Но о пощаде она не просила, не имея ни сил, ни надежды на то, что ведьмы и дьявол в черном одеянии услышат ее мольбы.
Талтош не смотрел на истязаемую славянку — он переходил от костра к костру, шепча заклинания и бросая в огонь горсти сушеных трав и связок грибов из мешочка на поясе. По поляне расползался удушливый дым, вызывавший головокружение, порождавший причудливые видения.
Талтош покорно склонил голову, пряча усмешку-кому как не ему было известно, как опасно было изрекать такое в местах, где столь зримо ощущалось присутствие Богини. Сама графиня вряд ли задумывалась о таких вещах. Сейчас она выглядела одержимой: глаза ее сверкали, алые губы кривились в безжалостной улыбке. Чувствовалось, что она и впрямь готова на все ради своей цели, столь же великой, сколь и кощунственной.
Дальнейший разговор прервал жалобный плач и из леса вышел безобразный горбун, волочащий за собой молодую девушку в разорванном платье. Русые волосы и серые глаза выдавали ее славянское происхождение. Девушка жалобно лепетала что-то по-словацки, однако Фицко не обращал на это внимания. Полными ужаса глазами славянка смотрела то на Черный Камень, то на восседавшую на черном жеребце всадницу — о жестоких причудах графини ходили еще более жуткие слухи, чем о зловещем мегалите.
Фицко подтащил упирающуюся девушку к камню, срывая с нее одежду. Графиня кивнула своим спутникам и двое мадьяр соскочили с коней, чтобы помочь горбуну. Вместе они придавили славянку к кресту и горбун привязал ее руки. Ноги примотал один из спешившихся всадников и вскоре всхлипывавшая девушка повисла на кресте.
— Вам придется спешиться, госпожа, — почтительно склонив голову, обратился талтош к графине. Та, кивнув, спрыгнула с коня и, поддерживаемая шаманом, подошла к самому большому костру, горевшему перед монолитом. Один из мадьяр расстелил на земле теплый плащ и Эржебет величаво уселась, скрестив ноги по-турецки. Непроницаемым взглядом она смотрела на огонь и возвышающийся за ним Черный Камень.
Послышался детский плач и из леса вышли согбенные старые женщины в причудливых одеяниях — известные в здешних краях колдуньи, Дарвуля и Эрже Майорова. Неприязненно они смотрели на талтоша — ведьмы-босоркани издавна враждовали с мадьярскими шаманами и мысль о подчинении нежданному гостю их не радовала. Однако перечить Эржебет Батори не посмела бы и самая злобная ведьма здешних краев. Именно покровительство знатной госпожи помогало ворожеям чувствовать себя в безопасности от светской и духовной властей, беспощадно преследовавших «прислужниц Сатаны». Но боялись босоркани не только графини — от угрюмого шамана в черной хламиде чувствовалась дыхание Силы пришедшей из бескрайних чащоб Тартарии, Земли Тьмы.
В тощих руках, покрытых пигментными пятнами, Дарвуля держала закутанного в лохмотья плачущего младенца. Положив его меж костров, босорканя достала из складок одежды острый нож и, вместе с Майоровой, стала подходить к дрожавшей девушке. Глаза ведьм возбужденно поблескивали, крадущиеся движения делали их похожим на двух волчиц, подходящих к привязанной овечке. Блеснуло в свете луны острое лезвие и девушка, выгнувшись дугой, отчаянно закричала, когда холодная сталь взрезала кожу под левой грудью. Казавшийся черным в лунном свете кровавый ручеек сбежал по девичьему животу. Одна за другой пролегали на белой коже тонкие красные линии, сплетавшиеся в причудливые узоры. Некогда эти символы, идущие еще от гуннов и аваров, имели свой смысл, но ныне они утратили свое значение, наносясь «по-обычаю». Лишь учившийся у сибирских шаманов талтош знал изначальный смысл каждого знака.
Истерзанная грудь девушки слабо вздымалась, с посиневших искусанных губ срывались жалобные стоны. Но о пощаде она не просила, не имея ни сил, ни надежды на то, что ведьмы и дьявол в черном одеянии услышат ее мольбы.
Талтош не смотрел на истязаемую славянку — он переходил от костра к костру, шепча заклинания и бросая в огонь горсти сушеных трав и связок грибов из мешочка на поясе. По поляне расползался удушливый дым, вызывавший головокружение, порождавший причудливые видения.
Страница 3 из 7
