Кресты

С тоской огляделась по сторонам, че-то меня тошнит. Не может быть, я давно уже ни с кем не трахалась, все должно быть в порядке. Но как же рвется «Нутелла» из желудка. Прислонившись к березе, я закрыла глаза, чуть не полетев в могильный сугроб — так все закружилось. Освободившись от завтрака, с трудом разлепила веки, блин, ну что за карусель хренова?

— Маааш, плохо мне что-то… Маша отвинтила крышку кока-колы, сделала несколько глотков, на подбородок скатилась багровая капля.

— Пить будешь?

Я отчаянно покачала головой — нет, нет, что там такое в этой бутылке, это же сладко, меня все больше колотило… — Да ты просто замерзла и вся испсиховалась.

Подул ветер, Машка предложила разжечь костер. Сунула мне в руки термос с горячим чаем, а сама, весело напевая, ломанулась куда-то, махая большим ножом.

Я, было, поперлась за ней, но увидела интересный памятник, и, загребая снег в сапоги, доползла до него. Белая мраморная стела с барельефом в виде ангелочка. Видать, кто-то из новых русских захоронен, богатенький. Я протерла налипший снег, прочла:

«Седов Олег Васильевич, 1976 — 2009».

Да, молодым ушел мужик, видать шлепнули. Вздохнув, отвинтила крышку термоса, собираясь выпить горяченького, но со стелы вдруг упала куча снега, я вздрогнула, ошпарившись кипятком, инстинктивно отбросила и термос, и крышку. Все, тихо шипя, пролилось на могильный сугроб.

Как ни странно, мраморная стела подействовала на меня отрезвляюще. Головокружение прекратилось, блин, зря завтрак извергала. Ангелочек выпуклыми овалами пустых глаз смотрел в никуда. Я думала, вот на фига мы на кладбище поперлись? Что, будем все сугробы разгребать? Да жизни не хватит! Она такая короткая, не то, что гребаная дорога, которая упирается прямо в стелу, у которой я сижу. А кладбище тянется поперек, перегораживая старинными крестами путь нечистой силе. Преграждая! Значит, упырихи, вампирши этой, здесь быть не может.

Блин, а ведь, если встать спиной к кладбищу, то с другой стороны тоже будет крест! Там далеко-далеко, во что он упирается? Я до рези сощурила глаза и напрягла извилины, силясь вспомнить. Таак. Мы вышли из Машкиного дома и, обойдя его вокруг, вышли на дорогу. Из Машкиного!

Нужно срочно, срочно поставить крест на Машкином доме! Тогда маньячка не сможет войти в село. А по дорогам можно и не шляться. Машка где-то стучала, обрубая ветки. А я, увязая по колени в снегу, чуть ли не на карачках выбиралась с кладбища.

На палитру с красками ни за что бы не обратила внимания, если бы не примерзшая к ней, торчащая над сугробом кисточка… Замерев, я присела на корточки, откапывая Генриха… Кисточку он держал в замершей руке. Бледное лицо, раскрытые в немом ужасе глаза. Я открыла рот, чтобы заорать, но почему-то застыла, как обмороженная. Генрих, раздетый… как он попал сюда на кладбище? Зачем? Лихорадочно, коченеющими руками, я закидала художника снегом, оставив торчащую кисточку, и запомнила у какой могилы — «Кривченко Алёна, 1990-2009».

Я бежала по дороге, катилась кубарем с горок, разбила колено, ссадила руки. Я должна успеть, должна поторопиться. Что-то страшное оставалось позади, на кладбище, что-то угрожающее. Только не поворачиваться, только не смотреть назад!

Вот он наш дом, где-то был старый этюдник Генриха… Быстрее, Катя, быстрее! Под руки попалась барсетка художника. Почему она здесь? Забыл, не взял с собой? Со стене злобно скалилась вампирша. Я вдруг застыла на месте, уставившись в рисунок. Глаза, губы… Кого, кого же это мне напоминает?

По горнице металась безумная, вонючая бабка, тянула ко мне руки, пытаясь поймать, называла Алёнушкой. Я оттолкнула, выскочила, прихватив краски и барсетку. Теперь туда, к Машкиному дому — чтобы вампирша не смогла никогда прийти в поселок. Уже подбегая к дому, почувствовала что-то неладное. Чёрт! Второпях напялила бабкины валенки. Ну, не бежать же обратно!

Краска замерзала, я носилась по этажам вверх вниз и чертила, чертила синие кресты по периметру дома… Устав, заскочила в квартиру, глянула вдаль на дорогу. Никого. Поземка, ветер, далеко на кладбище пылает огонь.

Господи! Машка, я её там оставила, а убийца? Я кинулась в прихожую, на ходу надевая треклятые валенки, шапку, шубу. Бежать срочно за Машкой! А, ещё нужно позвонить насчет Генриха. Телефон? Не работает. Мобильник. Где мой мобильник? Барсетка Генриха! Вдруг там есть мобильник?

В барсетке — деньги, карточки, ключи от квартир, записка: «Генрих, срочно приезжай в Олесково, я там застряла, не могу вернуться — высокая температура, врача нет. Ольга».

Блин! Вот куда отправился Генрих — за мамой в Олесково. Стоп. Почему записка напечатана на принтере? Допустим, мама не могла написать сама. Допустим. Но откуда в Олесково принтер? И кто принес записку Генриху? И на кой черт он поперся на кладбище?

Сейчас пойду обратно, разыщу Машку, покажу ей Генриха, а потом перероем всё Олесково.