Кресты

Надо найти топор. Он, наверное, в подвале. А где ключ от кладовки?! В тумбочке на привычном месте лежал только маленький замочек с давно разбитого почтового ящика. Ладно, дверь в подвал часто бывает открыта, а там посмотрим. На лестнице свело пальцы правой ноги, я сдернула валенок, оттуда с глухим стуком выпал ключ! Как он у бабки-то оказался? Я спустилась вниз, голова закружилась от тошнотворного сладковатого запаха. Тут же жутко захотелось пить и есть — я вспомнила, мы же с утра ничего не поели, кроме чая с «Нутеллой». Я нашарила у дверей выключатель. Резануло светом по глазам. Фу. Какой отвратительный запах, словно дохлыми крысами воняет. Зажав рот и нос, я насчитала номер Машкиной квартиры, восемнадцать.

Зашла в чуланчик. Коробка со шприцами. Бутыли с чем-то густым и бордовым, по запаху — что-то знакомое. Попробовала, поморщилась. Опять сладкое. Вишневый сироп. Мне бы солененького… Куча всякого хлама, рулоны бумаги. Рисунки Генриха? Откуда здесь эта чертова вампирша! Принтер? Откуда здесь мой принтер? А это? Папка с документами… Не та ли, что Машка потеряла? Растеряша — Маша. В углу мешок с тряпками. Топора не видно. Ладно, вернемся, помогу прибрать здесь. Некогда разбираться.

Я вышла из кладовки, запах усилился. Невольно повернув голову, увидела вдали коридора странную кучу. Трясущейся рукой приподняла дерюжку. Пискнула, бросилась в сторону небольшая крыса. Я медленно сползла по стене.

Сидя на холодном полу, ревела, нет, выла от горя, беспомощности и страха.

Мамино лицо, все в царапинах, уже слегка погрызли крысы, не было одной кисти, глаза, широко раскрытые, смотрели в потолок, удивленно и испуганно. На полу рядом мобильный телефон, колечко с той, правой руки, в левой зажата витая веревочка… Мама. Мама… Я потянула за веревочку — и завыла ещё громче, глядя на тоненький металлический крестик. Вернулась обратно в кладовую, растрясла мешок с тряпками, пушистым ковром ласково обвилась вокруг ног фиолетовая курточка. Отшатнувшись, задела и уронила на пол папку. Документы рассыпались веером. Я присела на корточки, чтобы собрать.

Кредитный договор на мамино имя, ОСАГО на машину на имя Генриха, мой паспорт, свидетельство о браке.

О каком, блин, браке? Фадеева Ольга и Кривченко Генрих. Что?! Когда успели, зачем? А я, что — кукла без имени?

Ещё одно… Кривченко Алёна и Кривченко Генрих? Ерунда какая… Она же там, на кладбище, эта Кривченко. На кладбище! Алёнушка?

Скрипнула дверь. Я быстро закинула папку обратно на полку, а то, что было в руках, машинально сунула во внутренний карман куртки. Метнулась, схватила с полу топор, спряталась в кладовке. Послышались гулкие шаги, кто-то приближался.

Медленно отворилась дверь, в ослепившем меня свете коридорной лампочки появилась женская фигура, я узнала, заорала, она заскочила внутрь, пытаясь закрыть дверь.

Откуда у меня взялись силы? Схватив топор, я успела ударить Машку обухом. Падая, она гулко ударилась головой об пол.

Я бежала домой, расталкивая каких-то полупьяных разрисованных парней с девками, что, горланя песню, спускались в подвал.

Оттолкнув бабку, слазила в подпол, достав оттуда увесистый сверток с накопленными деньгами — мама их прятала от бабки и от Генриха. Хорошо, что я догадалась поискать в старом сундуке с переложенными нафталином бабкиными ремками.

Села за компьютер. Проверила почту, зашла на страничку ВКонтакте, отбрехалась на Одноклассниках. Прихватив жратвы, пошла обратно к Машке.

Приняла душ, протерла зеркало и долго любовалась своим отражением. Мы улыбались друг другу, глядя в глаза.

Зря я малевала стены, чтобы вампирша не могла пройти с дороги в поселок. Кто сказал, что она собирается выходить на дорогу? Зачем МНЕ покидать «Кресты»?

Я улыбнулась, нанося душистый крем на нежное тело. Завтра будет новый день, и будет пища. Много пищи. Для одной. Для всех было бы мало, а на дороге очень холодно и опасно. В поселке тепло и уютно. Я глянула в зеркало. Отражение прищурило жесткие бездонные глаза.

Надо только уничтожить принтер. Открыв окно, я съежилась от морозного воздуха, скользя по налетевшему в комнату снегу, подошла обратно и швырнула принтер в уличную метель. Он гулко ухнул, утопая в сугробе.

Все. Свободна.

— Свободна-а-а! — заорала я, что есть мочи, крик рассыпался эхом по заснеженным полям, метнулся по тонкой дорожной ленте, туда, к самому небу.

— Свободна-а-а! — я захохотала и почувствовала, что меня куда-то тащат, что-то пытаются колоть, ору и бью наотмашь всех без разбору, а потом лечу куда-то в белом тумане.

— Успокоили? — послышался вдалеке мужской голос. Голова гудела, уши словно ватой заткнуты. Глаза не открываются. Где я?

— Она все время или спит, или орет и бьется в истерике.

Я попыталась открыть глаза — какие-то тени, ослепительно белые стены, про кого это говорят?