Что это? Сон? Явь? Или бред? Если это сон, то лучше бы его не видеть, потому что в настоящих, страшных, жутких кошмарах мало чего есть приятного для человека, если же это явь, то лучше бы не просыпаться, окунаться в такую реальность…
Добавить в моё избранное
22 мин, 43 сек 10499
Тата Холодная. 2003 г.
— Мама, мама… Что это? Сон? Явь? Или бред? Если это сон, то лучше бы его не видеть, потому что в настоящих, страшных, жутких кошмарах мало чего есть приятного для человека, если же это явь, то лучше бы не просыпаться, окунаться в такую реальность.
и снова печальный призыв звучит мольбой о помощи:
— Мама, мама… Веки тяжелым грузом давят на глаза. И она делает, казалось бы, невозможное — встает, и вот уже сонно оглядывает комнату, просвечивающую силуэтами сквозь мглу ночи.
Муж спит, может, это все же сон? ребенок плачет на диване, сжавшись калачиком, и только хрупкие плечики трясутся неравномерно отбивая на коленках слезную дробь.
Лена шагает в объятия негостеприимной тьмы. Почти ползком добирается до кровати. Сердце, никогда не дремлющее, разрывается от жалости.
— ну, зайка моя, что случилось? опять бабайка приснился? ну, не плачь, маленькая моя, это всего лишь сон, вот ты проснулась и все стало хорошо, все как прежде.
Плечики можно обхватить одной рукой, они такие маленькие, хрупкие детские плечики.
Но адской смесью боли и умиротворения пахнет эта ночь, нарушившая свою привычную гармонию.
— не плачь, расскажи мне, что случилось, поговори со мной. Давай, ты все мне расскажешь, и я заберу твой сон себе, а тебе будет хорошо, я заберу твои кошмары, и оставлю сказки, добрые со счастливым концом.
Новые рыдания огласили спальню, и сквозь слезы детское:
— не надо, мамочка, не надо! Я тебе ничего рассказывать не буду! не буду… — Почему? ну ты же хочешь, чтобы все было хорошо, расскажи мне, а я тебе поведаю сказку… — Нет… — нет, мамочка, тебе этого знать нельзя, мне не велено говорить тебе, это страшно.
— ну, милая моя, пойдем на коленочки, не хочешь говорить, не надо, ну, успокойся, успокойся… — баю, бай! баю, бай!
Проснувшись, муж приподнимается следом, оставляет остывать пустую постель, прокрадывается, через комнату, без слов берет дочку на руки, и переносит на кровать, кладет посередине между ним и женой.
Посапывание девочки, медленно замирая, перерастает в тяжелые вздохи спящего человечка.
Остаток ночи они провели за решением проблем — новых спутников их семьи.
Моргая озадаченными чувствами, сонно помешивая алюминиевой ложечкой остывший чай без сахара, они пытались выдавить решение из все еще спящего мозга. Психологи, психиатры, бабки, дедки, как все это надоело! Никто ни чего так и не сказал. Конечно, была масса предположений… — Сглаз, определенный сглаз на ребенка.
— вынесла свою резолюцию бабка Маша. Старушка, которую рекомендовали добрые знакомые.
— Ты садись, касатка, вот тут садись. на стульчик, я его тебе уж приготовила, пока вас поджидала.
— и с усердием и напускной любовью усаживала Катюшку, утрамбовывала подушки, причитала себе потихоньку.
— Что ж вы так, горемычные мои, что ж раньше не пришли? Вон оно как запущено. А в чём дело-то? Что беспокоит девку-то? не спит, может? или не ест?
— да, вы понимаете, — продолжая уже высоким голосом, готовым перейти навзрыд, выдать слезы, продолжала Лена, — Катенька всегда была таким жизнерадостным, веселым, милым ребенком… Дочка… Подвижная, любопытная, она… она выделялась среди сверстников.
Лена осеклась под тихим, несущим печаль, взглядом бабки Маши, говорившим о том, что, мол, дело серьезное, не требующее ни соплей, ни долгих рассказов.
— … Катенька… она просыпается и плачет. Ей что-то снится. Но она ничего не рассказывает. Никому. Не смотря на сотню попыток. Всегда стандартная реакция. При вопросе о снах она уходит в себя: стеклянные глаза устремляет в одну точку… а затем взрыв слез. -Она продолжала, не поняв, не видя явного намека на краткость.
Бабка Маша терпеливо, не перебивая, выслушала исповедь, кивая головой для сущей важности, щурясь так, будто бы мозговые импульсы пробегали по ее морщинистому лбу.
— Так, пришли вы поздно, все что могу, то сделаю, но обещать ничего не обещаю… только учтите, мне понадобится ваша помощь, одна я не справлюсь. Три раза ко мне придете. если после этого лучше не станет, то уж извиняйте дуру грешную — не смогла я ничё сделать. И еще. На счет оплаты оговорим сразу. Значит вот как, коли получится у меня вашего ребятенка излечить, то отдадите мне чё сможете, чё захочите, а коли нет, так ничегошеньки я с вас и не возьму.
Оглядев еще раз ребенка, бабка Маша, не ожидая ответа на свой незатейливый, истертый годами, проглоданный сотнями посетителей, монолог, развернулась и направилась в ту часть избы, где у нее лежали всякие снадобья вперемешку с иконами. В доме вроде как на первый взгляд чистом и ухоженном, хоть и бедно обставленном, не находилось ничего лишнего. И только на второй, на третий, словом, после подробнейшего изучения дома можно было проглядеть сквозь вечные сумерки легкий беспорядок и налет старческой бездеятельности хозяйки.
— Мама, мама… Что это? Сон? Явь? Или бред? Если это сон, то лучше бы его не видеть, потому что в настоящих, страшных, жутких кошмарах мало чего есть приятного для человека, если же это явь, то лучше бы не просыпаться, окунаться в такую реальность.
и снова печальный призыв звучит мольбой о помощи:
— Мама, мама… Веки тяжелым грузом давят на глаза. И она делает, казалось бы, невозможное — встает, и вот уже сонно оглядывает комнату, просвечивающую силуэтами сквозь мглу ночи.
Муж спит, может, это все же сон? ребенок плачет на диване, сжавшись калачиком, и только хрупкие плечики трясутся неравномерно отбивая на коленках слезную дробь.
Лена шагает в объятия негостеприимной тьмы. Почти ползком добирается до кровати. Сердце, никогда не дремлющее, разрывается от жалости.
— ну, зайка моя, что случилось? опять бабайка приснился? ну, не плачь, маленькая моя, это всего лишь сон, вот ты проснулась и все стало хорошо, все как прежде.
Плечики можно обхватить одной рукой, они такие маленькие, хрупкие детские плечики.
Но адской смесью боли и умиротворения пахнет эта ночь, нарушившая свою привычную гармонию.
— не плачь, расскажи мне, что случилось, поговори со мной. Давай, ты все мне расскажешь, и я заберу твой сон себе, а тебе будет хорошо, я заберу твои кошмары, и оставлю сказки, добрые со счастливым концом.
Новые рыдания огласили спальню, и сквозь слезы детское:
— не надо, мамочка, не надо! Я тебе ничего рассказывать не буду! не буду… — Почему? ну ты же хочешь, чтобы все было хорошо, расскажи мне, а я тебе поведаю сказку… — Нет… — нет, мамочка, тебе этого знать нельзя, мне не велено говорить тебе, это страшно.
— ну, милая моя, пойдем на коленочки, не хочешь говорить, не надо, ну, успокойся, успокойся… — баю, бай! баю, бай!
Проснувшись, муж приподнимается следом, оставляет остывать пустую постель, прокрадывается, через комнату, без слов берет дочку на руки, и переносит на кровать, кладет посередине между ним и женой.
Посапывание девочки, медленно замирая, перерастает в тяжелые вздохи спящего человечка.
Остаток ночи они провели за решением проблем — новых спутников их семьи.
Моргая озадаченными чувствами, сонно помешивая алюминиевой ложечкой остывший чай без сахара, они пытались выдавить решение из все еще спящего мозга. Психологи, психиатры, бабки, дедки, как все это надоело! Никто ни чего так и не сказал. Конечно, была масса предположений… — Сглаз, определенный сглаз на ребенка.
— вынесла свою резолюцию бабка Маша. Старушка, которую рекомендовали добрые знакомые.
— Ты садись, касатка, вот тут садись. на стульчик, я его тебе уж приготовила, пока вас поджидала.
— и с усердием и напускной любовью усаживала Катюшку, утрамбовывала подушки, причитала себе потихоньку.
— Что ж вы так, горемычные мои, что ж раньше не пришли? Вон оно как запущено. А в чём дело-то? Что беспокоит девку-то? не спит, может? или не ест?
— да, вы понимаете, — продолжая уже высоким голосом, готовым перейти навзрыд, выдать слезы, продолжала Лена, — Катенька всегда была таким жизнерадостным, веселым, милым ребенком… Дочка… Подвижная, любопытная, она… она выделялась среди сверстников.
Лена осеклась под тихим, несущим печаль, взглядом бабки Маши, говорившим о том, что, мол, дело серьезное, не требующее ни соплей, ни долгих рассказов.
— … Катенька… она просыпается и плачет. Ей что-то снится. Но она ничего не рассказывает. Никому. Не смотря на сотню попыток. Всегда стандартная реакция. При вопросе о снах она уходит в себя: стеклянные глаза устремляет в одну точку… а затем взрыв слез. -Она продолжала, не поняв, не видя явного намека на краткость.
Бабка Маша терпеливо, не перебивая, выслушала исповедь, кивая головой для сущей важности, щурясь так, будто бы мозговые импульсы пробегали по ее морщинистому лбу.
— Так, пришли вы поздно, все что могу, то сделаю, но обещать ничего не обещаю… только учтите, мне понадобится ваша помощь, одна я не справлюсь. Три раза ко мне придете. если после этого лучше не станет, то уж извиняйте дуру грешную — не смогла я ничё сделать. И еще. На счет оплаты оговорим сразу. Значит вот как, коли получится у меня вашего ребятенка излечить, то отдадите мне чё сможете, чё захочите, а коли нет, так ничегошеньки я с вас и не возьму.
Оглядев еще раз ребенка, бабка Маша, не ожидая ответа на свой незатейливый, истертый годами, проглоданный сотнями посетителей, монолог, развернулась и направилась в ту часть избы, где у нее лежали всякие снадобья вперемешку с иконами. В доме вроде как на первый взгляд чистом и ухоженном, хоть и бедно обставленном, не находилось ничего лишнего. И только на второй, на третий, словом, после подробнейшего изучения дома можно было проглядеть сквозь вечные сумерки легкий беспорядок и налет старческой бездеятельности хозяйки.
Страница 1 из 7
