Что это? Сон? Явь? Или бред? Если это сон, то лучше бы его не видеть, потому что в настоящих, страшных, жутких кошмарах мало чего есть приятного для человека, если же это явь, то лучше бы не просыпаться, окунаться в такую реальность…
Добавить в моё избранное
22 мин, 43 сек 10500
Вернулась с чашей, в которой плескалась вода, отражавшая крашеный потолок, с церковной свечой, иконой Божьей Матери и засаленным молитвенником, который не преминула сунуть в руки оторопевшей Лене. Икона тут же перекочевала в ручки Катюшки.
Бабка стояла над ребенком, вызывая его явную тревогу и боязнь, шептала навечно встрявшие слова молитвы, лила плавленый воск свечи в чашу над головой. Лена, устремив душу в небеса, стучась до Бога, читала молитву, с трудом разбирая слова на старославянском, путая их с теми, которые когда-то давно, еще в детстве знала, и повторяла под напором бабушки перед обедом.
Катенька обмерла вся, притихла, так и просидела до конца свечи, капавшей долго и усердно.
Было и второе, и третье посещение, но результата не было, несмотря на усилия всех, явно и косвенно задействованных лиц.
Бабка Маша сдалась, посоветовав еще несколько своих знакомых знахарок, которые, якобы, сильнее ее, но предупредила в своих сомнениях по поводу их способности оказать существенную помощь.
— Невроз… может быть… если будем наблюдать в течении нескольких лет, в момент становления личности, то можно сказать точнее… Будет, быть может, и возможность излечения. А пока поставим на учет и будем вести наблюдение… Не могу сказать точно, но я бы мог предположить психологическую травму. Как у девочки с общением? Она ни с кем не конфликтовала последние полгода? А вы с ней как обращались? Не били? Сильно не ругали? Не наказывали? Тут знаете, ли надо комиссию собирать, посовещаться, вот тогда и скажем вам все.
Лена кивала, тупила взгляд и думала о тщетности всех этих разговоров. Психологи не дали никаких выводов.
Бывало и так, что все методы лечения: традиционные и научные, перемешивались, давая сумятицу в голове, минус в кошельке и ноль действия.
А Катенька становилась сумерками, блекла, серела, молчала, перестала кушать. Она становилась не просто сумерками, но ночью, отбрасывала тень на весь дом, на всю семью своей непонятной болезнью.
Вода в чайнике кончилась, крошки от бутербродов для усиления умственной деятельности расселились по столу, навели беспорядок. В раковине поселилась посуда нежилой горой, упреком для хозяйки.
Новый вариант, новое решение. Результат бы был. В этот раз решено было отправиться в тур по Европе.
— Володя, значит завтра я беру за свой счет, иду в турагенство, оформляю визы… — Знаешь, я не смогу поехать, надеюсь, что вы без меня справитесь… то есть я без вас… то есть… ну, в общем, езжайте без меня… я здесь останусь… И он глубже окунулся в почти пустой стакан, скрашиваемый присутствием остатков заварки, застывших на дне.
— ты ведь все понимаешь, Леночка, нам нужны деньги, их не осталось. все потрачено на лечение.
— Я понимаю, ты прав, лучше будет поступить по-твоему… — А что говорит воспитательница? — сменил тему, выбрав не более легкую, но свежую.
— То же, что и мы видим, она молчит, сидит в углу, часто плачет без причины, ничего не говорит, ничего не ест.
— А почему она не заходит в свою комнату? Ты не знаешь?
— нет, -она качала головой, -игрушки, что я принесла из детской, она обходит стороной и они сиротками стоят в углу, в проем косится и убегает. И самое интересное, что все происходит так внезапно, настолько беспричинно и странно, что бессознательный страх наполняет своим ядом мое тело, холодеют конечности, стучит в висках сердце. Ну так вот, она туда не заходила уже неделю. Я помню, она встала с утра, все было вроде как обычно, но, ни сказав ни слова, села за стол, взяла в руки фломастеры и нарисовала странный рисунок. После этого вскочила, как ошпаренная, и побежала к тебе… ты еще спал… после этого в комнату она не заходила. И я даже пробовать не хочу ее туда завести, у нее такой ужас написан на лице.
— Лен, а что там нарисовано, на этом листочке?
— Ну, судя по всему, она не дорисовала картинку из головы, она так и осталась там, не выйдя полностью на свет, она ее сама не захотела выпускать. Там две палочки нарисованы, поперек друг другу… ну, как тебе это описать, в общем, это чем-то напоминает виселицу.
— А ты его не сохранила? Быть может, именно там мы найдем разгадку всего, ведь она могла описать свои сны именно на бумаге.
— Нет, дело в том, что когда я вынесла этот листочек, я ведь тоже подумала поискать ключ к решению именно там, она выхватила у меня его своими лапками, разорвала в клочья, а потом сама пошла, открыла дверь и выбросила его в мусоропровод. Я пробовала просить ее нарисовать свои сны, но все тщетно… эта тщетность, она повсюду, она гнетет больше, чем несчастье, ведь несчастье можно исправить, а тщетность перерезает все пути к исправлению… И, согнувшись, она уткнулась своим лицом в него, зарылась, срослась с чужим, но почти родным телом, и разрыдалась всей своей женской, легкой, чувствительной сущностью. Боль уходила вместе с покивавшей тело жидкостью, но горе оставалось.
Бабка стояла над ребенком, вызывая его явную тревогу и боязнь, шептала навечно встрявшие слова молитвы, лила плавленый воск свечи в чашу над головой. Лена, устремив душу в небеса, стучась до Бога, читала молитву, с трудом разбирая слова на старославянском, путая их с теми, которые когда-то давно, еще в детстве знала, и повторяла под напором бабушки перед обедом.
Катенька обмерла вся, притихла, так и просидела до конца свечи, капавшей долго и усердно.
Было и второе, и третье посещение, но результата не было, несмотря на усилия всех, явно и косвенно задействованных лиц.
Бабка Маша сдалась, посоветовав еще несколько своих знакомых знахарок, которые, якобы, сильнее ее, но предупредила в своих сомнениях по поводу их способности оказать существенную помощь.
— Невроз… может быть… если будем наблюдать в течении нескольких лет, в момент становления личности, то можно сказать точнее… Будет, быть может, и возможность излечения. А пока поставим на учет и будем вести наблюдение… Не могу сказать точно, но я бы мог предположить психологическую травму. Как у девочки с общением? Она ни с кем не конфликтовала последние полгода? А вы с ней как обращались? Не били? Сильно не ругали? Не наказывали? Тут знаете, ли надо комиссию собирать, посовещаться, вот тогда и скажем вам все.
Лена кивала, тупила взгляд и думала о тщетности всех этих разговоров. Психологи не дали никаких выводов.
Бывало и так, что все методы лечения: традиционные и научные, перемешивались, давая сумятицу в голове, минус в кошельке и ноль действия.
А Катенька становилась сумерками, блекла, серела, молчала, перестала кушать. Она становилась не просто сумерками, но ночью, отбрасывала тень на весь дом, на всю семью своей непонятной болезнью.
Вода в чайнике кончилась, крошки от бутербродов для усиления умственной деятельности расселились по столу, навели беспорядок. В раковине поселилась посуда нежилой горой, упреком для хозяйки.
Новый вариант, новое решение. Результат бы был. В этот раз решено было отправиться в тур по Европе.
— Володя, значит завтра я беру за свой счет, иду в турагенство, оформляю визы… — Знаешь, я не смогу поехать, надеюсь, что вы без меня справитесь… то есть я без вас… то есть… ну, в общем, езжайте без меня… я здесь останусь… И он глубже окунулся в почти пустой стакан, скрашиваемый присутствием остатков заварки, застывших на дне.
— ты ведь все понимаешь, Леночка, нам нужны деньги, их не осталось. все потрачено на лечение.
— Я понимаю, ты прав, лучше будет поступить по-твоему… — А что говорит воспитательница? — сменил тему, выбрав не более легкую, но свежую.
— То же, что и мы видим, она молчит, сидит в углу, часто плачет без причины, ничего не говорит, ничего не ест.
— А почему она не заходит в свою комнату? Ты не знаешь?
— нет, -она качала головой, -игрушки, что я принесла из детской, она обходит стороной и они сиротками стоят в углу, в проем косится и убегает. И самое интересное, что все происходит так внезапно, настолько беспричинно и странно, что бессознательный страх наполняет своим ядом мое тело, холодеют конечности, стучит в висках сердце. Ну так вот, она туда не заходила уже неделю. Я помню, она встала с утра, все было вроде как обычно, но, ни сказав ни слова, села за стол, взяла в руки фломастеры и нарисовала странный рисунок. После этого вскочила, как ошпаренная, и побежала к тебе… ты еще спал… после этого в комнату она не заходила. И я даже пробовать не хочу ее туда завести, у нее такой ужас написан на лице.
— Лен, а что там нарисовано, на этом листочке?
— Ну, судя по всему, она не дорисовала картинку из головы, она так и осталась там, не выйдя полностью на свет, она ее сама не захотела выпускать. Там две палочки нарисованы, поперек друг другу… ну, как тебе это описать, в общем, это чем-то напоминает виселицу.
— А ты его не сохранила? Быть может, именно там мы найдем разгадку всего, ведь она могла описать свои сны именно на бумаге.
— Нет, дело в том, что когда я вынесла этот листочек, я ведь тоже подумала поискать ключ к решению именно там, она выхватила у меня его своими лапками, разорвала в клочья, а потом сама пошла, открыла дверь и выбросила его в мусоропровод. Я пробовала просить ее нарисовать свои сны, но все тщетно… эта тщетность, она повсюду, она гнетет больше, чем несчастье, ведь несчастье можно исправить, а тщетность перерезает все пути к исправлению… И, согнувшись, она уткнулась своим лицом в него, зарылась, срослась с чужим, но почти родным телом, и разрыдалась всей своей женской, легкой, чувствительной сущностью. Боль уходила вместе с покивавшей тело жидкостью, но горе оставалось.
Страница 2 из 7
