Что это? Сон? Явь? Или бред? Если это сон, то лучше бы его не видеть, потому что в настоящих, страшных, жутких кошмарах мало чего есть приятного для человека, если же это явь, то лучше бы не просыпаться, окунаться в такую реальность…
Добавить в моё избранное
22 мин, 43 сек 10501
Вот так, после тяжелого тихого разговора они остались наедине со своей бедой, со своим горем. Началось утро.
Боль дает силы или забирает их совсем. Исход зависит от еще одной составляющей — надежды. Если оная имеется, то силы будут, причем в необъятном количестве. И они находились. Кончались, находились снова, и снова кончались, и снова находились.
Она бросила всю свою отчаянность на сборы, пронеслась по паспортному столу, захватила там визы, загран. паспорта на удивление быстро, дальше, уже с дочерью, пробежала по магазинам, с заранее составленным списком всего того, что необходимо в дороге и что пригодится на время принявшему вид холостяка мужу.
Ребенка от таинственных мыслей не отвлекало ничего. Ни утомительные походы по магазинам в поисках вещей в дорогу, ни рассказы на ночь о странных странах, где они скоро побывают. Ничего не менялось.
Она начала иначе относиться к родителям, с большим трепетом и заботой, никуда не отпускала их от себя и все молчала. При каждом телефонном звонке или звонке домофона она вздрагивала, испуганно озиралась по сторонам и замирала в углу квартиры до тех пор, пока не понимала, что беспокоят свои, что на самом деле все в порядке и ничего не произошло.
И снова кухня, и снова прерванный сон. И снова отчаяние, и снова решение. Оно уже близко.
Кошмары стали просто невыносимы, сон превратился в один сплошной кошмар, слезы льются рекой, боль искрится в сумерках. Блеск. Тьма. Проблеск. Сумерки. Свет. Ночь.
Они уезжали. Он провожал. Все было тихо, странно, неуютно. Моросил дождик, давая верный прогноз погоды — будет слякоть, ветер и повышенная влажность.
В диком молчании, без улыбок и напутствий, выгрузили вещи из машины, перенесли их в автобус.
Катюшка плакала, глазами просила остаться, но все так же молчала. Папа тормошил ее, просил попрощаться, но так и не услышал ни единого слова.
Сели в автобус.
Тихое «Папа, не надо!» смогла услышать Леночка в момент отъезда. И тут же усомнилась в услышанном. Уж слишком было невероятно, чтобы ребенок, молчавший больше двух недель, что-то сказал.
Он остался на опустевшем автовокзале. Постоял все под тем же пресловутом дождем. Погрустил. Оглянувшись, не смотрит ли кто, перекрестил дорогу, и мысленно тех, родных ему человечков, что уезжали далеко-далеко, сел в остывшую машину и поехал на работу.
Катюшку посадили у окна — видеть все, запоминать для того, чтобы потом рассказывать, хвастаясь сверстникам, о каникулах.
Стекло запотело.
Пальчик, маленький, мягкий пальчик вырисовывал странные рисунки. И никто не мог их понять. Ни Лена, ни соседи по креслам.
Палочка, еще одна параллельно, покороче. Поперек еще одна, пересекающая первые две. И какие-то значки, совсем уже не понятные.
Вода заливала рисунок ровным слоем тумана на стекле, и рисунки при помощи все того же пальчика появлялись вновь. Все те же рисунки.
День прошел под знаком грусти. Он делал что-либо и понимал, что выполняет всю работу машинально. Разговаривать ни с кем не хотелось, откровенничать тем более, потому он придерживался тактики отчужденности, выбирая места так, чтобы они были как можно меньше запружены людьми, сотрудниками.
Они подъехали к границе с Амстердамом. Таможенный досмотр не занял много времени. Пассажиров попросили выйти из автобуса. Таможенникам необходимо было время, и оставаться в автобусе не имело смысла.
Лена потянулась следом за вереницей таких же туристов к выходу, взяв за ручку Катюшку. Но девочка не шелохнулась. Рука безвольно упала на коленки. Мольбу. Просьбу о помощи увидела она в глазах дочери. Невыносимо тяжело видеть страдания своего ребенка. А еще хуже, когда не знаешь, в чем причина страданий. Лена взяла дочку на руки. Паника охватила ее, задушила здравый смысл.
Подумала. Решила доехать до центра страны, показать там врачам. Люди сказали, что по дороге будет какой-то дорогой санаторий, прославленный специалистами, уходом и врачами, которые творят чудеса.
А он пришел домой, после работы, после расставания в квартиру, так внезапно ставшую пустой, чужой, не дышащей. Открыл дверь, все еще лелея потаенную, скрытую даже от себя надежду на то, что вот сейчас, стоит повернуть ключ, толкнуть дверь, и в коридоре появится жена, и вприпрыжку на него наскочит дочь. И все будет так радостно-счастливо, так неподдельно честно, что захочется подбежать к окну, высунуть косматую немытую голову в форточку и закричать ничего незначащие звуки. Просто так, от безбрежного счастья, от желания всем подарить то, что чувствуешь сам, зная, что не заберут его безвозвратно и безблагодарно, а, арендуя на мгновение, вернут, преумножив. И неважно будет в те мгновения, на которые так и не решишься в своей жизни, несмотря на не раз возникающее желание, как на тебя посмотрят люди, как оценят, что почувствуют.
Боль дает силы или забирает их совсем. Исход зависит от еще одной составляющей — надежды. Если оная имеется, то силы будут, причем в необъятном количестве. И они находились. Кончались, находились снова, и снова кончались, и снова находились.
Она бросила всю свою отчаянность на сборы, пронеслась по паспортному столу, захватила там визы, загран. паспорта на удивление быстро, дальше, уже с дочерью, пробежала по магазинам, с заранее составленным списком всего того, что необходимо в дороге и что пригодится на время принявшему вид холостяка мужу.
Ребенка от таинственных мыслей не отвлекало ничего. Ни утомительные походы по магазинам в поисках вещей в дорогу, ни рассказы на ночь о странных странах, где они скоро побывают. Ничего не менялось.
Она начала иначе относиться к родителям, с большим трепетом и заботой, никуда не отпускала их от себя и все молчала. При каждом телефонном звонке или звонке домофона она вздрагивала, испуганно озиралась по сторонам и замирала в углу квартиры до тех пор, пока не понимала, что беспокоят свои, что на самом деле все в порядке и ничего не произошло.
И снова кухня, и снова прерванный сон. И снова отчаяние, и снова решение. Оно уже близко.
Кошмары стали просто невыносимы, сон превратился в один сплошной кошмар, слезы льются рекой, боль искрится в сумерках. Блеск. Тьма. Проблеск. Сумерки. Свет. Ночь.
Они уезжали. Он провожал. Все было тихо, странно, неуютно. Моросил дождик, давая верный прогноз погоды — будет слякоть, ветер и повышенная влажность.
В диком молчании, без улыбок и напутствий, выгрузили вещи из машины, перенесли их в автобус.
Катюшка плакала, глазами просила остаться, но все так же молчала. Папа тормошил ее, просил попрощаться, но так и не услышал ни единого слова.
Сели в автобус.
Тихое «Папа, не надо!» смогла услышать Леночка в момент отъезда. И тут же усомнилась в услышанном. Уж слишком было невероятно, чтобы ребенок, молчавший больше двух недель, что-то сказал.
Он остался на опустевшем автовокзале. Постоял все под тем же пресловутом дождем. Погрустил. Оглянувшись, не смотрит ли кто, перекрестил дорогу, и мысленно тех, родных ему человечков, что уезжали далеко-далеко, сел в остывшую машину и поехал на работу.
Катюшку посадили у окна — видеть все, запоминать для того, чтобы потом рассказывать, хвастаясь сверстникам, о каникулах.
Стекло запотело.
Пальчик, маленький, мягкий пальчик вырисовывал странные рисунки. И никто не мог их понять. Ни Лена, ни соседи по креслам.
Палочка, еще одна параллельно, покороче. Поперек еще одна, пересекающая первые две. И какие-то значки, совсем уже не понятные.
Вода заливала рисунок ровным слоем тумана на стекле, и рисунки при помощи все того же пальчика появлялись вновь. Все те же рисунки.
День прошел под знаком грусти. Он делал что-либо и понимал, что выполняет всю работу машинально. Разговаривать ни с кем не хотелось, откровенничать тем более, потому он придерживался тактики отчужденности, выбирая места так, чтобы они были как можно меньше запружены людьми, сотрудниками.
Они подъехали к границе с Амстердамом. Таможенный досмотр не занял много времени. Пассажиров попросили выйти из автобуса. Таможенникам необходимо было время, и оставаться в автобусе не имело смысла.
Лена потянулась следом за вереницей таких же туристов к выходу, взяв за ручку Катюшку. Но девочка не шелохнулась. Рука безвольно упала на коленки. Мольбу. Просьбу о помощи увидела она в глазах дочери. Невыносимо тяжело видеть страдания своего ребенка. А еще хуже, когда не знаешь, в чем причина страданий. Лена взяла дочку на руки. Паника охватила ее, задушила здравый смысл.
Подумала. Решила доехать до центра страны, показать там врачам. Люди сказали, что по дороге будет какой-то дорогой санаторий, прославленный специалистами, уходом и врачами, которые творят чудеса.
А он пришел домой, после работы, после расставания в квартиру, так внезапно ставшую пустой, чужой, не дышащей. Открыл дверь, все еще лелея потаенную, скрытую даже от себя надежду на то, что вот сейчас, стоит повернуть ключ, толкнуть дверь, и в коридоре появится жена, и вприпрыжку на него наскочит дочь. И все будет так радостно-счастливо, так неподдельно честно, что захочется подбежать к окну, высунуть косматую немытую голову в форточку и закричать ничего незначащие звуки. Просто так, от безбрежного счастья, от желания всем подарить то, что чувствуешь сам, зная, что не заберут его безвозвратно и безблагодарно, а, арендуя на мгновение, вернут, преумножив. И неважно будет в те мгновения, на которые так и не решишься в своей жизни, несмотря на не раз возникающее желание, как на тебя посмотрят люди, как оценят, что почувствуют.
Страница 3 из 7
