Христина

Они знают, что если обе половинки одного Адама-Кадмона встретятся и соединятся, то обретут божественную мощь. В этом и заключена правда Люцифера: земная любовь, а не вера в потусторонние чудеса освобождает Человека! Любовь возрождает его, воскрешает в едином Адаме-Кадмоне… Делает Богом.

Однажды, в пылу любовных игр, Христина загадочно взглянула на меня. Неясная тень мелькнула и растворилась в её тёмно-серых глазах:

— Можно, я укушу тебя?

— Зачем?

— На память… Это меня не насторожило, я лишь усмехнулся:

— Валяй… Ой! Бл*ть, больно же! По-ходу тебя не правильно назвали… Она вопросительно улыбнулась и угрожающе щёлкнула зубками.

— Вот-вот… Какая ты нафиг Христина? Ты же типичная… Антихристина!

Каламбур понравился.

А потом… Потом она не пришла.

Какое-то время я ждал.

Но ожидание тянулось, как бубльгум. Мною овладело беспокойство. Я потерял покой и сон, и аппетит. «Вот и слила тебя прунцесса!», — зубоскалили пацаны. А мне было совсем не до смеха. Я ощущал себя неким нетерпеливым пассажиром, на пухлом чемодане скоропортящихся продуктов, где-то в глухомани, на заброшенном, богом забытом вокзале.

Несколько дней я героически страдал. Наконец, моё терпенье лопнуло. Я сел на электричку и укатил в столицу. Я разыскал нужный дом и поднялся на нужный этаж. Я стучал, колотил, долбился, но чёрная дверь оставалась мертва.

Кажется, в ту же ночь мы встретились во сне. Хотя, если честно, я до сих пор не уверен, было ли это сном.

Я вдруг осознал себя стоящим у подножия крутого холма. Было темно и зябко, и одиноко. Сумрак клубился и завихрялся какими-то причудливыми рваными лохмотьями. Я не увидал, скорее почувствовал кожей её появление. Я резко обернулся. Неясный бледнеющий призрак зыбко проступал в сумраке. Испытывая восторг от предвкушения долгожданной, выстраданной встречи, я шагнул к ней.

И увидал её.

Она стояла бледная и отстранённая, совершенно нагая, прекрасная и недоступная. Потому, что — неживая и потусторонняя. В ней не было ничего человеческого. Это была Жрица.

Нет, скорее — Богиня!

Однако, я пренебрёг… Подобные преображения я наблюдал и раньше. Я задал несколько горящих и язвительных вопросов. Но она не проронила ни звука. Её лицо не отразило и тени эмоций. Казалось, маска глухой и немой непроницаемости навеки окаменила её черты. От неё веяло стужей.

Я понял, наши пути разошлись. Она отдала мне всё, что могла, всё, на что имела право. И теперь — я должен уйти. Но куда?!

Христина указала наверх. Я подчинился. Я начал карабкаться к вершине холма. Долго и яростно я продирался вверх, скользил и падал. Холм был сплошь покрыт чем-то отчаянно корявым и отчаянно колючим. Я изодрал в лоскуты всю одежду. Я изранил и лицо, и руки об эти проклятые, воистину библейские тернии. И вот, наконец, я вырвался из удушающего, смрадного фиолетового тумана.

Я вздохнул полной грудью, увидел чистое звёздное небо. И на фоне его — белеющие стены, руины полуразрушенной мёртвой церквушки. Я понял намёк. Это — конструктор. Самый обыкновенный детский конструктор — «Сделай Сам» … Но было ли это сном или Христина взаправду нанесла мне прощальный визит? Знаю, она сумела бы сделать нечто подобное.

На следующий день я вновь укатил в Москву, на Комсомольскую.

Исполненный фанатичной решимости, я снова стучался в ту же дверь. Но тщетно.

На выходе из подъезда меня окликнули двое. Один — рослый блондин, с тяжёлой, как у гиены, нижней челюстью. Примерно мой ровесник. Другой — цыганистый, с багровым рубцом через всю левую щёку, выглядел лет на сорок. Я принял их за гопников, которыми кишела столица, и незаметно нащупал кастет. Но они окликнули меня по имени.

Я остановился. Блондин приблизился, пряча руки в карманах. Он был в кожанке, накинутой прямо на голое тело. На широкой груди тускло переливалась цепочка, с аккуратным кулончиком. Пентаграмма! Я вздрогнул — знак Непримиримых.

— Не ходи сюда больше, — тихо, но внятно произнёс Люциферант, с заметным балтийским акцентом.

— А если приду? — нагло осклабился я.

В тот же миг чувствительный укол прямо под лопатку принудил меня инстинктивно отпрянуть. Цыганистый криво ухмыльнулся и медленно, пряча нож, отступил в сторону.

— Не ходи сюда больше, — повторил блондин.

— Хорошо?

Я кивнул.

На этой минорной ноте история моего ученичества (столь волнующего и романтичного) обрела логическое завершение. Больше я никогда и нигде не встречал Христину, хотя какое-то время с лунатическим упорством искал этих встреч.

Нож не испугал меня. В юности нож ничто. Юность стремится жить вечно, не предполагая смерти. Но у меня таки хватило ума рассудить трезво: Христина была Жрицей и вряд ли принадлежала сама себе. Либо между нами встала секта, либо же я оказался не той половинкой Андрогина, которую искала она.