На Титане Эрик и Клаус придумали игру, вроде пускания «блинчиков», только вместо плоской морской гальки ребята подбирали по всей станции изношенные уплотнительные кольца, нарукавные обода из негодных более скафандров, поршневые кольца, и остальное в том же роде было ими присвоено и сохранено.
Добавить в моё избранное
21 мин, 57 сек 3783
2-2.
Внедренный в человеческую ДНК инопланетный лаурийский ген дал сильный отыгрыш на детскую внешность. Их лица получились больше обыкновенного вытянуты, а нижняя челюсть и подбородок выпячены вперед, отчего голова напоминала в профиль чертежное лекало. Крошечные редкие зубы были слишком мягкими, поэтому детям разрешалась только измельченная протертая пища, от более твердой у них воспалялись десны и ноющей болью мучили их целый день. Вокруг глубоко сидящих глазок толстыми кожистыми складками наползали веки, так что белков не было видно совсем, и с лица на Ленину глядели два черных уголька, над которыми отвесно поднимался чистый и безбровый, сужающийся к зениту, лоб. У всех кроме Мартина — выступ на его черепе в отличие от других был сильно сдвинут на бок, и мальчик показывал мадам Ленине, как надавливает пальцами это хрупкое, но податливое вздутие на голове, показывал и ясный, будто еще свежий, шрам от операции:
«У меня плохо прижилось шишковидное тело, — говорил Мартин, — Это железа из тела лаурийца, которая вырабатывает фермент, в котором живут клетки мозга-передатчика. У всех оно прижилось хорошо, а у меня почему-то случилось воспаление. Опухоль немного задела лобные полушария, и из-за этого я немного странный и неловкий».
Пока плод созревал в авто-утробе, извлеченное шишковидное тело оставалось присаженным на субстрате, а вырабатываемый гормон по трубкам вводился зародышу, и еще после рождения в течение трех месяцев, пока длился инкубаторный карантин.
«Я могу рассказать вам, как мне в мозг вживляли отросток, — говорил Мартин, — Вы можете удивиться, что у меня, в самом деле, могут быть такие ранние воспоминания, но это так. Я знаю, что лежал на операционном столе, накрытом каким-то гладким блестящим материалом, что казалось, я погружен в светящуюся туманную пелену, пространство за ее пределами было окутано мраком, так что я не знаю, какой была операционная или кабинет, где все это происходило. Мое тело было повернуто на бок, и я мог смотреть только в одну сторону, но у меня и сейчас такое ощущение, будто мне при всем при этом удавалось как-то видеть себя со стороны, с нескольких точек зрения, и будто бы то, что наблюдал я сам, имелось сразу во многих вариантах, как вибрирующее эхо. Профессор Рюмер говорит, что это были переживания других ребят, перепутавшиеся с моим личным восприятием, так что, наверное, было не совсем правильно говорить, что это именно мои воспоминания, все-таки это наши общие впечатления, какие-то из них были совершенно одинаковые, но что-то и отличалось. Я вспоминаю фигуру медсестры в белой маске, закрывающей целиком ее лицо, профессор Рюмер просил ее придерживать мою голову во время операции, чтобы ему было удобнее. Она не слишком аккуратно взяла мое лицо обеими руками, и больно перекрутила шею, но в следующий миг, когда профессор удовлетворился моим положением, я почувствовал, как что-то проникает в меня сквозь череп. Мой затылок стал ужасно тяжелым, словно меня вывернуло наизнанку, и мое тело целиком оказалось теперь с другой стороны моего лица. Внутри того» меня«лязгали друг о друга металлические спицы, я понимал, что меня калечат, и мне было невыносимо страшно, я плакал и кричал. В то же время все, кто уже пережили этот кошмар однажды, вернулись назад в своей памяти сюда же ко мне, мои ужас и боль будто удесятерились, все это повторялась снова и снова, даже когда операция на мне уже кончилась, я словно оставался там, силой зажатый на столе с хирургическими инструментами изнутри выскабливающими мой мозг»… 2-3.
Ключевой для эксперимента профессора Рюмера отросток мыслящего тела по правилам всегда должен находиться в детской, там ему оборудовали небольшую керамическую ванночку, где бы ему было удобно. От существа исходило влажное тепло и резкий сладковатый запах, временами под ним собиралась какая-то слизь, которую нужно было промокать губкой. За этим следили дети, составив себе график дежурств, они убирали выделения, переворачивали сому на другой бок, растирали пролежни и набухшие солевые узлы.
— Хотите, можете погладить его, — упрашивали дети, — Давайте, ему будет приятно.
— Я даже не знаю, можно ли мне, разрешит ли профессор Рюмер, — Ленина чувствовала, что скоро у нее закончатся отговорки.
Ей было не по себе от этого существа от того, как оно скреблось и пищало на дне своей ванночки, детям же, наоборот, оно безмерно нравилось. Девочки даже играли с ним в дочки-матери, ведь оно было живым и откликалось на ласку. Его кутали в платьица, снятые с кукол, баюкали на руках и разговаривали с ним.
— У мадам есть пятнадцатилетняя дочь, — шептали девочки, когда думали, Ленина их не слышит, — Она самостоятельно выносила ребенка. Только одного? Почему не стала продолжать? Вряд ли с ней что-то не в порядке в плане здоровья, скорее всего, на то были личные или семейные причины.
Внедренный в человеческую ДНК инопланетный лаурийский ген дал сильный отыгрыш на детскую внешность. Их лица получились больше обыкновенного вытянуты, а нижняя челюсть и подбородок выпячены вперед, отчего голова напоминала в профиль чертежное лекало. Крошечные редкие зубы были слишком мягкими, поэтому детям разрешалась только измельченная протертая пища, от более твердой у них воспалялись десны и ноющей болью мучили их целый день. Вокруг глубоко сидящих глазок толстыми кожистыми складками наползали веки, так что белков не было видно совсем, и с лица на Ленину глядели два черных уголька, над которыми отвесно поднимался чистый и безбровый, сужающийся к зениту, лоб. У всех кроме Мартина — выступ на его черепе в отличие от других был сильно сдвинут на бок, и мальчик показывал мадам Ленине, как надавливает пальцами это хрупкое, но податливое вздутие на голове, показывал и ясный, будто еще свежий, шрам от операции:
«У меня плохо прижилось шишковидное тело, — говорил Мартин, — Это железа из тела лаурийца, которая вырабатывает фермент, в котором живут клетки мозга-передатчика. У всех оно прижилось хорошо, а у меня почему-то случилось воспаление. Опухоль немного задела лобные полушария, и из-за этого я немного странный и неловкий».
Пока плод созревал в авто-утробе, извлеченное шишковидное тело оставалось присаженным на субстрате, а вырабатываемый гормон по трубкам вводился зародышу, и еще после рождения в течение трех месяцев, пока длился инкубаторный карантин.
«Я могу рассказать вам, как мне в мозг вживляли отросток, — говорил Мартин, — Вы можете удивиться, что у меня, в самом деле, могут быть такие ранние воспоминания, но это так. Я знаю, что лежал на операционном столе, накрытом каким-то гладким блестящим материалом, что казалось, я погружен в светящуюся туманную пелену, пространство за ее пределами было окутано мраком, так что я не знаю, какой была операционная или кабинет, где все это происходило. Мое тело было повернуто на бок, и я мог смотреть только в одну сторону, но у меня и сейчас такое ощущение, будто мне при всем при этом удавалось как-то видеть себя со стороны, с нескольких точек зрения, и будто бы то, что наблюдал я сам, имелось сразу во многих вариантах, как вибрирующее эхо. Профессор Рюмер говорит, что это были переживания других ребят, перепутавшиеся с моим личным восприятием, так что, наверное, было не совсем правильно говорить, что это именно мои воспоминания, все-таки это наши общие впечатления, какие-то из них были совершенно одинаковые, но что-то и отличалось. Я вспоминаю фигуру медсестры в белой маске, закрывающей целиком ее лицо, профессор Рюмер просил ее придерживать мою голову во время операции, чтобы ему было удобнее. Она не слишком аккуратно взяла мое лицо обеими руками, и больно перекрутила шею, но в следующий миг, когда профессор удовлетворился моим положением, я почувствовал, как что-то проникает в меня сквозь череп. Мой затылок стал ужасно тяжелым, словно меня вывернуло наизнанку, и мое тело целиком оказалось теперь с другой стороны моего лица. Внутри того» меня«лязгали друг о друга металлические спицы, я понимал, что меня калечат, и мне было невыносимо страшно, я плакал и кричал. В то же время все, кто уже пережили этот кошмар однажды, вернулись назад в своей памяти сюда же ко мне, мои ужас и боль будто удесятерились, все это повторялась снова и снова, даже когда операция на мне уже кончилась, я словно оставался там, силой зажатый на столе с хирургическими инструментами изнутри выскабливающими мой мозг»… 2-3.
Ключевой для эксперимента профессора Рюмера отросток мыслящего тела по правилам всегда должен находиться в детской, там ему оборудовали небольшую керамическую ванночку, где бы ему было удобно. От существа исходило влажное тепло и резкий сладковатый запах, временами под ним собиралась какая-то слизь, которую нужно было промокать губкой. За этим следили дети, составив себе график дежурств, они убирали выделения, переворачивали сому на другой бок, растирали пролежни и набухшие солевые узлы.
— Хотите, можете погладить его, — упрашивали дети, — Давайте, ему будет приятно.
— Я даже не знаю, можно ли мне, разрешит ли профессор Рюмер, — Ленина чувствовала, что скоро у нее закончатся отговорки.
Ей было не по себе от этого существа от того, как оно скреблось и пищало на дне своей ванночки, детям же, наоборот, оно безмерно нравилось. Девочки даже играли с ним в дочки-матери, ведь оно было живым и откликалось на ласку. Его кутали в платьица, снятые с кукол, баюкали на руках и разговаривали с ним.
— У мадам есть пятнадцатилетняя дочь, — шептали девочки, когда думали, Ленина их не слышит, — Она самостоятельно выносила ребенка. Только одного? Почему не стала продолжать? Вряд ли с ней что-то не в порядке в плане здоровья, скорее всего, на то были личные или семейные причины.
Страница 2 из 7
