На Титане Эрик и Клаус придумали игру, вроде пускания «блинчиков», только вместо плоской морской гальки ребята подбирали по всей станции изношенные уплотнительные кольца, нарукавные обода из негодных более скафандров, поршневые кольца, и остальное в том же роде было ими присвоено и сохранено.
Добавить в моё избранное
21 мин, 57 сек 3788
У Ленины перехватило дыхание, она не знала куда деться, понимая, что темнота скрывает ее лишь до поры — вдоль стен уже рыскали лучи карманных фонариков. Она ждала и не знала, что за этим последует, направленный прямо в лицо свет мешал ей узнать лица, но она слышала только голоса:
— Это мадам Ленина, а вовсе не Курт, — сказал первый из них.
— Значит, он нас все-таки провел, отвлек нас, а сам теперь, наверное… — окончания Ленина не расслышала, потому что эти двое уже прошли мимо.
4-1.
После этого детей многие стали замечать в самых разных частях станции, и никакие запоры им не препятствовали. С каждым днем научный коллектив переживал усиливающееся эмоциональное напряжение, теперь никто не ходил по станции в одиночку, а устраиваясь на ночь, обязательно проверяли надежность запоров. В итоге некоторые не выдерживали и расторгали контракты, чему профессор Рюмер не противился, он понимал, что бессмысленно было удерживать здесь людей, если они так напуганы.
Сам профессор, как руководитель проекта, и капитан тонущего судна, даже не помышлял о том, чтобы бросить станцию. Он регулярно совершал обходы, посещал детскую все с тем же неизменным сосредоточенным выражением лица, которое почему-то успокаивало Ленину. Только в ее отношениях с детьми не произошло перемен, со временем даже выходка Курта потеряла ту вызывающую наглость, которая вначале так рассердила ее, теперь этот случай даже стал казаться ей чем-то невинным.
Может из-за резкого сокращения персонала, занимавшегося техническим обслуживанием, или по другой причине, но станция с каждым днем все глубже погружалась во мрак. Света заметно становилось меньше. В детской теперь всегда царил полумрак, как и во всех остальных — жилых помещениях, лабораториях, операционных, хранилищах препаратов, а также связующих их переходах царила кромешная тьма. Часто слышались непонятные шорохи и скрежет, посторонние шаги, чье-то дыхание, иногда ни с того ни с сего на Ленину выскакивал кто-то из прежнего персонала, кто еще не успел улететь, словно не упокоенный призрак, который продолжает бродить по каменным развалинам замка. «Как мне отсюда выбраться? Как улететь», — тараторил этот спятивший бедняга, вскрикивал, натыкаясь на Ленину, и исчезал во мраке.
В итоге Ленина последовала примеру профессора Рюмера, который обосновался прямо в детской палате, уверяя, что так им всем будет гораздо удобнее друг за другом наблюдать. Еду и все необходимое им приносили дети — профессор Рюмер просто говорил Куртку или Марте, где и что лежит, ему то и дело требовались какие-то инструменты, либо научные приборы, и Ленина только удивлялась, глядя, как он объяснял кому-то из ребят задачу, а после ждал, что через полчаса и Клаус, например, появлялся с прибором. Где он ходил один, как так запросто попал в запертый кабинет? — профессора, казалось, это не волновало. Но, может быть, и нет.
В глубине комнаты исчезали и появлялись чьи-то неспокойные тени, какое-то сумрачное, необъяснимое и непостижимое действие, смысл которого, казалось, постиг профессор Рюмер, но Ленина была слишком подавлена, чтобы интересоваться. Она постоянно чувствовала тяжелую усталость, ей было трудно сосредоточиться, ей приходилось заставлять себя думать и реагировать на происходящее. Она привыкла помногу спать, ее сны были темны и не отличались от бодрствования, в них были лишь ощущения, сильные до того, чтобы их фантомы мучили Ленину и наяву, страх, отчаяние и гнетущая тревога. Скоро она потеряла счет времени, она лежала завернутая в детские одеяла, рядом сидел профессор в той же позе, он спал или что-то рассматривал на мониторе, освещавшим его осунувшееся лицо и еще немного лаурийской сомы, мерзкая слизь в ванночке уже никем не убиралась, она застаивалась, и источала отвратительный запах.
Однажды ночью ее растормошил профессор Рюмер, действовал он так решительно, так необычно, что первой мыслью Ленины было, а не снится ли он мне, хотя перемена в ее каждодневных тусклых сновидениях, провалах в забытьи, поразила бы ее не меньше. Но профессор ей не снился, он всеми силами пытался уберечь ее от некоей опасности, которая к ужасу была столь же реальной. Профессор сражался с кружившими вокруг тенями.
«Зачем он делает это? — подумала Ленина, — ведь никого вокруг нет».
Последняя мысль остро кольнула ее — «почему никого нет, где дети? Они же не отлучаются от существа».
Она вглядывалась в темноту, пока потрясший ее голос профессора Рюмера не вернул ее в чувство:
— А вы заряжали скафандры после своих прогулок?
«Скафандры? — сообразила Ленина, — неужели он считает, что ребята могли уйти со станции? Только куда? Что им делать на Титане? Куда они пойдут? Что внушило им в головы обезумевшая сома? Даже если скафандры заряжены, вместе мы никогда не уходили далеко от станции. Их нужно непременно догнать, иначе они погибнут».
— Помнится мне, в гараже остались еще шагоходы, — как бы в ответ на ее мысли произнес профессор Рюмер.
— Это мадам Ленина, а вовсе не Курт, — сказал первый из них.
— Значит, он нас все-таки провел, отвлек нас, а сам теперь, наверное… — окончания Ленина не расслышала, потому что эти двое уже прошли мимо.
4-1.
После этого детей многие стали замечать в самых разных частях станции, и никакие запоры им не препятствовали. С каждым днем научный коллектив переживал усиливающееся эмоциональное напряжение, теперь никто не ходил по станции в одиночку, а устраиваясь на ночь, обязательно проверяли надежность запоров. В итоге некоторые не выдерживали и расторгали контракты, чему профессор Рюмер не противился, он понимал, что бессмысленно было удерживать здесь людей, если они так напуганы.
Сам профессор, как руководитель проекта, и капитан тонущего судна, даже не помышлял о том, чтобы бросить станцию. Он регулярно совершал обходы, посещал детскую все с тем же неизменным сосредоточенным выражением лица, которое почему-то успокаивало Ленину. Только в ее отношениях с детьми не произошло перемен, со временем даже выходка Курта потеряла ту вызывающую наглость, которая вначале так рассердила ее, теперь этот случай даже стал казаться ей чем-то невинным.
Может из-за резкого сокращения персонала, занимавшегося техническим обслуживанием, или по другой причине, но станция с каждым днем все глубже погружалась во мрак. Света заметно становилось меньше. В детской теперь всегда царил полумрак, как и во всех остальных — жилых помещениях, лабораториях, операционных, хранилищах препаратов, а также связующих их переходах царила кромешная тьма. Часто слышались непонятные шорохи и скрежет, посторонние шаги, чье-то дыхание, иногда ни с того ни с сего на Ленину выскакивал кто-то из прежнего персонала, кто еще не успел улететь, словно не упокоенный призрак, который продолжает бродить по каменным развалинам замка. «Как мне отсюда выбраться? Как улететь», — тараторил этот спятивший бедняга, вскрикивал, натыкаясь на Ленину, и исчезал во мраке.
В итоге Ленина последовала примеру профессора Рюмера, который обосновался прямо в детской палате, уверяя, что так им всем будет гораздо удобнее друг за другом наблюдать. Еду и все необходимое им приносили дети — профессор Рюмер просто говорил Куртку или Марте, где и что лежит, ему то и дело требовались какие-то инструменты, либо научные приборы, и Ленина только удивлялась, глядя, как он объяснял кому-то из ребят задачу, а после ждал, что через полчаса и Клаус, например, появлялся с прибором. Где он ходил один, как так запросто попал в запертый кабинет? — профессора, казалось, это не волновало. Но, может быть, и нет.
В глубине комнаты исчезали и появлялись чьи-то неспокойные тени, какое-то сумрачное, необъяснимое и непостижимое действие, смысл которого, казалось, постиг профессор Рюмер, но Ленина была слишком подавлена, чтобы интересоваться. Она постоянно чувствовала тяжелую усталость, ей было трудно сосредоточиться, ей приходилось заставлять себя думать и реагировать на происходящее. Она привыкла помногу спать, ее сны были темны и не отличались от бодрствования, в них были лишь ощущения, сильные до того, чтобы их фантомы мучили Ленину и наяву, страх, отчаяние и гнетущая тревога. Скоро она потеряла счет времени, она лежала завернутая в детские одеяла, рядом сидел профессор в той же позе, он спал или что-то рассматривал на мониторе, освещавшим его осунувшееся лицо и еще немного лаурийской сомы, мерзкая слизь в ванночке уже никем не убиралась, она застаивалась, и источала отвратительный запах.
Однажды ночью ее растормошил профессор Рюмер, действовал он так решительно, так необычно, что первой мыслью Ленины было, а не снится ли он мне, хотя перемена в ее каждодневных тусклых сновидениях, провалах в забытьи, поразила бы ее не меньше. Но профессор ей не снился, он всеми силами пытался уберечь ее от некоей опасности, которая к ужасу была столь же реальной. Профессор сражался с кружившими вокруг тенями.
«Зачем он делает это? — подумала Ленина, — ведь никого вокруг нет».
Последняя мысль остро кольнула ее — «почему никого нет, где дети? Они же не отлучаются от существа».
Она вглядывалась в темноту, пока потрясший ее голос профессора Рюмера не вернул ее в чувство:
— А вы заряжали скафандры после своих прогулок?
«Скафандры? — сообразила Ленина, — неужели он считает, что ребята могли уйти со станции? Только куда? Что им делать на Титане? Куда они пойдут? Что внушило им в головы обезумевшая сома? Даже если скафандры заряжены, вместе мы никогда не уходили далеко от станции. Их нужно непременно догнать, иначе они погибнут».
— Помнится мне, в гараже остались еще шагоходы, — как бы в ответ на ее мысли произнес профессор Рюмер.
Страница 5 из 7
