Грани

Со словами «Благослови вас Бог»… Джек Шелл сел за стол. Чарльз поставил перед ним полную ароматного горячего супа тарелку, положил румяный тёплый хлеб и торжественно вручил гостю ложку.

— Если недосолено, скажите, — шутливо бросил Чарльз.

— Вовсе нет. Зачем вы… — Видимо, когда Джек Шелл волновался, он переходил на свою нестройную и прыгающую манеру речи.

— Насчёт соли можете не беспокоиться, — сказал Чарльз, — у нас её слишком много. Уже и представления не имеем, куда её девать.

Джек Шелл искренне рассмеялся и пролил на стол немного супа.

Питер красноречиво глянул на Чарльза и незаметно кивнул в сторону кухни.

Чарльз кивнул в ответ.

Питер поднялся с кресла.

— Мы оставим вас, на минутку. Приятного аппетита.

— Конечно-конечно, спасибо… конечно.

— Джек Шелл говорил с набитым ртом; выглядел мужчина очень довольным.

Чарльз бесшумно затворил за собой дверь кухни.

— Он тот, о ком я подумал? — спросил Питер вполголоса.

Чарльз пожал плечами:

— Я не знаю, о ком ты думал. Я не читаю мысли — я по другой сверхъестественной части.

— Твои шутки… — Неуместны? Да-да, да: это он.

— А он знает?

— Ты что?!

— Тшшш.

Чарльз отмахнулся:

— Пока у него трещит за ушами, он ничего не услышит, даже если у него на коленях будут резать свинью.

Питер покачал головой.

— Ну, что ты хотел сказать? — нетерпеливо поинтересовался Чарльз.

— Ничего.

— Ничего?

— Ничего.

Чарльз понимающе кивнул:

— Ты, наверное, не так себе это представлял?

— Да, не так!

— Тшшш.

— Чарльз театрально приложил палец к губам, пародируя Питера.

— Не так, да, — понизив голос, продолжил Питер.

— Я не хотел такой ценой… — А какой ценой? — Чарльз замолчал и воззрился на Питера. Тот молчал и жевал губы.

— Какой ещё ценой?

— Нуу… один из нас мог бы… — Мог бы, — согласился Чарльз.

— На что не решишься во имя науки, я бы сам решился. Это не шутка и не бравада. Но один стал бы донором, второй — добровольцем, а кто был бы третьим, тем, кто должен руководить процессом? Или ты предпочтёшь посвятить в детали первого встречного?

— Есть достаточно компетентные в научной области люди… Чарльз не дал Питеру договорить:

— Им пришлось бы всё объяснять. Почему, для чего, как… А потом, все эти проблемы: а не вступает ли это в противоречие с научными принципами? а с религиозными? а с клятвой треклятого Гиппократа? А бюрократия? Как ты к ней относишься, хочу у тебя спросить.

— Я не… При чём здесь бюрократия?

— Заполни это, заполни то.

— Чарльз изобразил, как бы он подписывал сотни документов и в конце концов упал бы без сил.

— А когда всё заполнишь, окажется, что надо идти к тому-то, заполнять ещё это, и только тогда тебе, конечно… ничего не разрешат. Пойми, мы взялись за это очень давно, мы на это решились, мы прошли почти весь путь, осталось два шага, три, и неужели мы их не сделаем?

— Но, когда мы принимали решение… давно, ещё студентами вуза… — М?

— Мы же не сознавали до конца, на что идём… А теперь сознаём, и… — И должны завершить наш путь во что бы то ни стало. Не ради науки, но ради самой жизни. Разве нет? — Взгляд Чарльза был пристальным, холодным и решительным.

Питер опустил голову.

— Да, ты прав, — произнёс он полушёпотом.

— Наверное, всё оттого, что мне страшно.

— Мне тоже страшно, но я не забываю, зачем всё это, для чего мы всё это затеяли.

— И ему будет страшно.

— Кому? Шеллу? — Чарльз тихонько отворил дверь и выглянул из кухни.

Гость с аппетитом доедал вкусный картофельный суп. Его жилетка куском старого мешка свешивалась со стула.

— Я не сомневаюсь, он бы нас поддержал, — проговорил Чарльз.

— Если бы узнал.

— Может, стоит ему рассказать?

Чарльз обернулся. Питер заглянул ему в глаза, и его внезапно обуяла та же бесчувственная решимость, которая безраздельно владела его другом. Хоть Чарльз и говорил, что боится, что ему страшно, страха в его зрачках Питер не прочёл. Зато он увидел там расчетливость, безрассудство и томительное ожидание успеха — такого успеха ещё не было ни у кого и никогда.

— Эти последние шаги… — Да, Питер?

— Давай пройдём их не хуже, чем первые пару тысяч.

Чарльз широко улыбнулся.

— Ему не будет больно, — убеждённо сказал Чарльз, кладя руку на плечо Питеру.

— Любой бы гордился, что участвовал в этом. Он бы гордился… Когда двое учёных вернулись в комнату, тарелка была так вычищена, что сверкала, будто сверхновая. По левую её сторону в столовом пространстве зависла ложка, по правую — немногочисленные хлебные крошки.