Неожиданный прохладный ветерок облизал Дашину голову, и тут же ухнула входная дверь. Затем из коридора донесся мамин голос...
Добавить в моё избранное
21 мин, 58 сек 14570
Мы его у себя так и называем — новогодним маньяком. Затаскивает к себе лиц женского пола, забивает еловыми ветками до смерти, потом насилует.
— Именно в такой последовательности? — наконец отозвался папа?
— Так точно, именно конкретно в такой. От трупов избавлялся, выкидывал в лесу, на свалке — тоже было дело. Не для слабонервных, так сказать, зрелище, я выезжал как раз. Раны, ссадины, еловые иголки — в волосах, в подмышечной области, — тут милиционер сделал паузу, слегка откашлялся — … а также в интимных складках тела.
— Вау! — оживился Сергей Викторович.
— Что «вау!», Сережа!? — возмутилась мама, — тут страшные вещи такие говорят, а тебе хоть бы хны. Как по улицам ходить, что за времена пошли!
Амбац на экране папиного ноутбука уже в новой статье жгла в тему: «Сосредоточившая свое внимание на преследовании талантливейших предпринимателей, создавших сверхпрозрачные модели бизнеса, российская правоохранительная система оставила рядовых граждан один на один с Евсюковыми, маньяками и террористами».
— Я вас хочу немного успокоить, Марина Леонидовна, — снова заговорил мент, — там жертвы все девчонки сопливые, лет восемнадцати-двадцати. Жалко их, черт… Не могу… — Очень любезно с вашей стороны напомнить женщине о ее возрасте! — сердито заговорила мама, — но тут же осеклась и добавила — Да, несчастные… Ужас! Но кстати… как же с бабой Натой быть? Ей-то не восемнадцать, я смею думать. У нее, что тоже иголки в э-э-э… — как вы там выразились? — интимных складках?
— Простите, Марина Леонидовна, обидеть не хотел. Да, тут как бы неувязочка. Следов сексуального насилия при осмотре не обнаружено. Но вообще-то экспертиза еще будет. А кто их знает этих психов — может, девки молодые надоели, теперь на старух переключился… Мама внутренне напряглась, видимо пытаясь сообразить, что означает лично для нее возможная смена возрастных предпочтений маньяка, но на этот раз ничего не сказала в ответ, лишь легко кивнула.
К этому мгновению Даша уже несколько минут сидела у себя в комнате в полубезумном оцепенении. Она слышала весь разговор, и теперь ей казалось, что мышцы кто-то прошил ей стальной проволокой и она никогда не сможет больше сдвинуться с места, не испытав рвущей на куски боли. Даша обхватила ладонями голову, терзая острыми ноготками височную мякоть, а по спине ледяными струями стелился резко выступивший пот. Ей стоило невероятных усилий оглянуться, посмотреть за плечо, после чего девочка вновь заключила голову в терновый венец сведенных судорогой пальцев, зажмурила глаза и зашептала: «Ты! Это ты? Это ты! Ты! И я! Я!» На кухне милиционер еще о чем-то поспрашивал, обещал зайти вновь, затем попрощался. Как только за ним защелкнулся замок входной двери, Даша мысленно досчитала до двухсот, потом вскочила с места, бросилась в прихожую, быстро надела сапоги, схватила с вешалки куртку и открыла дверь.
— Даша, ты куда? — крикнула вслед мама.
— Гулять? Недолго, пожалуйста, и осторожнее. Черт знает что вокруг… Я с ума сойду!
Дослушивать мамину тираду до конца Даша и не думала. Она уже стучала каблуками, минуя пролет за пролетом. Надо как-то убить остаток светового дня. Чтобы проверить страшную догадку придется дождаться темноты, а оставаться все это время дома не было никаких сил…
При жизни баба Ната была пьянью. Точнее так: баба Ната была одной из сотен тысяч или даже миллионов доживаюших свой век русских старушенций, среднестатистически давно схоронивших своих мужей, и находивших утешение в дешевом винце и активной жизненной позиции. Причем активная позиция напрямую зависела от фазы употребления спиртного. Когда винцо еще только начинало свое радостное дело, баба Ната становилась говорливой, чуть-чуть назидательной, но великодушно доброй к этому неправильному миру. Но едва кривая опьянения сворачивала к похмелью, в бабке пробуждались сварливость, готовность сцепится с кем угодно из-за чего угодно, и желание сквернословить. Наталья Савельевна родилась в деревне, а всю рабочую молодость промоталась по общагам, откуда, собственно и вынесла всю свою этику и гигиену. В те самые «ее» времена, считалось, например, что мыться каждое воскресенье — это даже очень часто, а по нынешней дороговизне баба Ната старалась воду и вовсе не транжирить, так что всякий, кто встречал старушку на лестнице, когда она, тяжело сопя, поднималась на свой пятый этаж, вдыхал коктейль из запахов старого тела и мочи, приправленных терпким винным духом. Но постирушки она, конечно, иногда устраивала, по старой опять же привычке вынося белье сушиться во двор. Декабрьским днем пришла оттепель, сохнуть белью на напитанном влагой воздухе не позволяли никакие законы физики, но упрямая и пьяная с утра баба Ната все-таки вытащила на улицу свою гордость — выцветший, застиранный, весь в грубой, сделанной плохо слушающимися старушечьими пальцами штопке, банный халат. Развесив халат на установленной в центре двора раме, баба Ната уселась невдалеке на лавочке, пытаясь насладиться остатками уже покидающего организм кайфа.
— Именно в такой последовательности? — наконец отозвался папа?
— Так точно, именно конкретно в такой. От трупов избавлялся, выкидывал в лесу, на свалке — тоже было дело. Не для слабонервных, так сказать, зрелище, я выезжал как раз. Раны, ссадины, еловые иголки — в волосах, в подмышечной области, — тут милиционер сделал паузу, слегка откашлялся — … а также в интимных складках тела.
— Вау! — оживился Сергей Викторович.
— Что «вау!», Сережа!? — возмутилась мама, — тут страшные вещи такие говорят, а тебе хоть бы хны. Как по улицам ходить, что за времена пошли!
Амбац на экране папиного ноутбука уже в новой статье жгла в тему: «Сосредоточившая свое внимание на преследовании талантливейших предпринимателей, создавших сверхпрозрачные модели бизнеса, российская правоохранительная система оставила рядовых граждан один на один с Евсюковыми, маньяками и террористами».
— Я вас хочу немного успокоить, Марина Леонидовна, — снова заговорил мент, — там жертвы все девчонки сопливые, лет восемнадцати-двадцати. Жалко их, черт… Не могу… — Очень любезно с вашей стороны напомнить женщине о ее возрасте! — сердито заговорила мама, — но тут же осеклась и добавила — Да, несчастные… Ужас! Но кстати… как же с бабой Натой быть? Ей-то не восемнадцать, я смею думать. У нее, что тоже иголки в э-э-э… — как вы там выразились? — интимных складках?
— Простите, Марина Леонидовна, обидеть не хотел. Да, тут как бы неувязочка. Следов сексуального насилия при осмотре не обнаружено. Но вообще-то экспертиза еще будет. А кто их знает этих психов — может, девки молодые надоели, теперь на старух переключился… Мама внутренне напряглась, видимо пытаясь сообразить, что означает лично для нее возможная смена возрастных предпочтений маньяка, но на этот раз ничего не сказала в ответ, лишь легко кивнула.
К этому мгновению Даша уже несколько минут сидела у себя в комнате в полубезумном оцепенении. Она слышала весь разговор, и теперь ей казалось, что мышцы кто-то прошил ей стальной проволокой и она никогда не сможет больше сдвинуться с места, не испытав рвущей на куски боли. Даша обхватила ладонями голову, терзая острыми ноготками височную мякоть, а по спине ледяными струями стелился резко выступивший пот. Ей стоило невероятных усилий оглянуться, посмотреть за плечо, после чего девочка вновь заключила голову в терновый венец сведенных судорогой пальцев, зажмурила глаза и зашептала: «Ты! Это ты? Это ты! Ты! И я! Я!» На кухне милиционер еще о чем-то поспрашивал, обещал зайти вновь, затем попрощался. Как только за ним защелкнулся замок входной двери, Даша мысленно досчитала до двухсот, потом вскочила с места, бросилась в прихожую, быстро надела сапоги, схватила с вешалки куртку и открыла дверь.
— Даша, ты куда? — крикнула вслед мама.
— Гулять? Недолго, пожалуйста, и осторожнее. Черт знает что вокруг… Я с ума сойду!
Дослушивать мамину тираду до конца Даша и не думала. Она уже стучала каблуками, минуя пролет за пролетом. Надо как-то убить остаток светового дня. Чтобы проверить страшную догадку придется дождаться темноты, а оставаться все это время дома не было никаких сил…
При жизни баба Ната была пьянью. Точнее так: баба Ната была одной из сотен тысяч или даже миллионов доживаюших свой век русских старушенций, среднестатистически давно схоронивших своих мужей, и находивших утешение в дешевом винце и активной жизненной позиции. Причем активная позиция напрямую зависела от фазы употребления спиртного. Когда винцо еще только начинало свое радостное дело, баба Ната становилась говорливой, чуть-чуть назидательной, но великодушно доброй к этому неправильному миру. Но едва кривая опьянения сворачивала к похмелью, в бабке пробуждались сварливость, готовность сцепится с кем угодно из-за чего угодно, и желание сквернословить. Наталья Савельевна родилась в деревне, а всю рабочую молодость промоталась по общагам, откуда, собственно и вынесла всю свою этику и гигиену. В те самые «ее» времена, считалось, например, что мыться каждое воскресенье — это даже очень часто, а по нынешней дороговизне баба Ната старалась воду и вовсе не транжирить, так что всякий, кто встречал старушку на лестнице, когда она, тяжело сопя, поднималась на свой пятый этаж, вдыхал коктейль из запахов старого тела и мочи, приправленных терпким винным духом. Но постирушки она, конечно, иногда устраивала, по старой опять же привычке вынося белье сушиться во двор. Декабрьским днем пришла оттепель, сохнуть белью на напитанном влагой воздухе не позволяли никакие законы физики, но упрямая и пьяная с утра баба Ната все-таки вытащила на улицу свою гордость — выцветший, застиранный, весь в грубой, сделанной плохо слушающимися старушечьими пальцами штопке, банный халат. Развесив халат на установленной в центре двора раме, баба Ната уселась невдалеке на лавочке, пытаясь насладиться остатками уже покидающего организм кайфа.
Страница 2 из 6
