Колкости

Надвигалось похмелье и в настроении намечались неприятные перемены. Дело оставалось за жертвой, и на этот раз ей стала Даша.

Ведь она совершила святотатство. Нет, Даша вовсе не была нескромно одета (на бабкином языке это звучало бы «как курва сраная»), не смеялась заливистым смехом («ржет как кобыла, б»…), и не носилась по двору («нарожали чертовок, на х…!»). Вместо этого Даша в задумчивости вышла из подъезда и машинально зачерпнула ладонью из сугроба горсть свежего белого снега. Снег был мокрый, податливый, липкий и дашины руки как-то сами по себе стали лепить из него упругий шарик. Девочка взвесила снежок на ладони и бросила куда-то вперед, потому что если ты слепила снежок, то его, конечно, нужно куда-то бросить. Снежок полетел неожиданно далеко и секунду спустя двор наполнили громкие причитания похмельной бабы Наты. Даша ухитрилась попасть в вывешенный на раме халат. С халатом, конечно, ничего не случилось, он даже на землю не упал, но неожиданно меткого броска хватило для вожделенного casus belli.

Ты что делаешь, паскудница? — выла баба Ната. Она уже заметила Дашу и была готова сфокусировать всю свою ненависть на бесстыдной девице.

— Чем тебе халат мой помешал, сука ты наглая! Разодели, расфуфырили ее отец с матерью, а она последнюю хорошую вещь у бабки изгадить норовит.

Даша стояла как вкопанная, слегка приоткрыв рот от неожиданности. Язык пытался шевельнуться, чтобы родить какие-нибудь слова сожаления или оправдания, но ум сопротивлялся, понимая, что бабу Нату уже не остановит ничто.

— Знаешь ты хоть, откуда халат-то этот? Да тебя не было еще, засранки, а мне Володька мой, покойник, его подарил. Хорошая вещь, дельная, крепкая, вот х… тебе сейчас ты купишь такую… Я уж берегу его, берегу, штопаю, стираю, чтоб, значит, всякая п… рванка в него снегом швырялась. Ты слушай, что я тебе скажу. Мы с Володькой душа в душу жили, так жили, эх, кто из нынешних так живет? Любили… через воду, огонь, б… Стирала ему, стол собирала, если пьяный, так и спать уложу. А ты-то уже, а? Сколько тебе? Тринадцать. Парнями небось интересуешься, сиськи тебе мнут. Или уже попортили? А пусть е… т-развлекаются! Не будет у тебя такой жизни, как я жила. Кому ты нужна? Посмотри-ка на себя, на рыло свое. Круглое как блин. Губищи выперли, нос как у дурочки из дерёвни нашей. Я девкой как стебелек на лугу была, а ты уж жопищу себе отрастила, ходишь как крокоидла х… ва. Ну что, заревешь, корова? Глаза бесстыжие… Даша не заревела, но только потому, что еще не успела переварить сходу все тонкости бабкиной матерной тирады. Она просто молча повернулась и вбежала обратно в подъезд. Пока девочка поднималась по ступеням до четвертого этажа, все сказанное пьяной старухой начинало постепенно раскладываться по полочкам. Даша тяжело задышала и плаксивая горечь уже волной подкатывала от горла к глазам. Обиднее всего было то, что нечто подобное Даша уже слышала несколько дней назад. Одноклассник Колян Михеев высказал ей все, что о ней думал, после того, как та она не дала известному грубияну списать на итоговой контрольной по математике. Правда, первым номером Колян поставил «жопищу», но было там и про губы, и про нос, и про походку. И ничего Коляну за это не было, а кое-кто из присутствовавших при сем одноклассников даже погыгыкал вволю, ведь по остроте языка Михеев мог заткнуть за пояс десяток баб Нат.

Но когда Даша добралась до квартиры, там ее встретила мама. Мама заговорила, заболтала, накормила обедом, принялась обсуждать с Дашей наступающий праздник и обида до поры закатилась куда-то в темный чулан сознания. Даша даже думала пожаловаться маме на бабу Нату, но потом сочла это глупой идеей и в конце концов так и не решилась ничего рассказывать. Только вечером, когда стало темнеть, и Даша пришла к себе в комнату, все унижение, все мерзкие бабкины слова навалились тяжелым удушливым комом. Даша повалилась на кровать, уткнулась лицом в подушку и тихо завыла. Она ворочалась на животе, сжимала кулаки, потом царапала ногтями кровать, грызла склизлую от слез и соплей подушку.

— Бабка проклятая, бабка, — кряхтела в подушку Даша.

— Убить ее, суку, надо, уби-и-и-ить… — рычала она, потом снова задыхалась, захлебывалась слезами, привставала, подворачивала голову под грудь до острой боли в шее, снова распластывалась и слала еще проклятий бабе Нате.

Затихла Даша, только почувствовав прикосновение к спине, легкие нежные поглаживания. В этих поглаживаниях не было полновесного тепла человеческой ладони, они больше походили на дуновение, что вымораживало, иссушало мокрый жар распирающего грудь горя. Даша вспомнила, кто с ней рядом. Даша знала, кто ее гладит. И ком в груди растворился, и слезы быстро высохли.

Елку папа купил уже за полночь у околевающего от стужи кавказца, приставленного к елочному развалу. Купил дорого, днем вышло б дешевле, но на то был свой резон.