Жить, чёрт возьми, тяжело. А писать — ещё тяжелее. Приходится переживать во второй раз то, что произошло сегодня, вчера, или много лет назад. И нет в этом ничего хорошего — снова чувствовать боль, снова дрожать всем телом в жутком ожидании… Согласится Табби на предложение руки и сердца, возьмёт ли колечко, ведь оно всего за восемь баксов. Остался ли ещё кокаин, он нужен прямо сейчас, сию секунду, а вокруг как назло валяются только пустые флакончики и нюхательные ложечки, перепачканные розовыми соплями.
Добавить в моё избранное
22 мин, 4 сек 3521
Хоть я и был в то время пропойцей и нариком, опуститься до того, чтобы воровать лекарства умирающей матери было слишком даже для меня. По мелочам — придти в стельку пьяным к постели отходящей, и потом, на поминальную службу — да, но не такое… Она очень тяжело болела. И очень страдала. Кровотечения, из «женских» мест, то усиливались, то почти проходили. Не знаю, выдержал бы мистер Кинг, если бы вдруг у него из члена стала капать кровь. Но с женщинами такое случается каждый месяц. Вид крови из того места был матери привычен. Про боли этого же сказать было нельзя.
И хорошо ещё, что мать не мучила нас, как обычно мучают своих родственников тяжело больные или умирающие люди. Я слышал о таких эпизодах… Вспомнить хотя бы то, что рассказывала мать, чтобы повеселить нас с Дэвидом, когда мы ещё были маленькими.
Свекровь Джоанны, её старой подруги откуда-то с острова у побережья штата Мэн, Кора Стенхоуп, леди восьмидесяти лет, страдала психическим заболеванием. А может, притворялась? Чтобы помучить Джоанну, которую если и можно было невзлюбить, так только за бесконечное терпение.
Представьте себе такую картинку. Кадр, если хотите, — быть может, вы больше привыкли к фильмам.
Джоанна держит старую Кору над толчком, таким же старым, таким же пожелтевшим от времени толчком. И повторяет, снова и снова повторяет: «Э-э, э-э». Джоанне почти сорок, у неё до сих пор нет детей, нет и никакого шанса на их появление — ведь в жизни Джонаса, её мужа, есть только мать. И всё. Жена попала в дом случайно, так случайно, что никто, пожалуй, не сможет сейчас вспомнить, как это произошло. У Джоанны нет детей, но на сороковом году жизни она наконец-то узнала эти волшебные слова, что нужно повторять маленькому ребёнку, когда «кака» не лезет из попки. Эти слова, они являются архетипом, они общие для всего человечества, интонации, с которыми их произносят, тоже сходны. Зачем нужен эсперанто, когда можно общаться на языке«э-э» и«пи-пи»? Но Кора будто с другой планеты, волшебные слова не действуют на неё. И будто инопланетянин, пытающийся вступить в контакт, старая леди тоже начинает повторять «Э-э, э-э». «Ну ты дуйся, Кора, дуйся!» говорит Джоанна, мягко потряхивая свекровь над толчком, словно надеясь что-то вытрясти в зев желтоватых керамических челюстей.«Э-э, э-э!» «Я не умею, я не умею», говорит Кора. «Я забыла, как».
Общий язык не найден. Уставшая Джоанна опускает свекровь в кресло, и та с недовольным видом начинает прихорашиваться — поправлять платье, волосы. Старая жеманница… Джоанна хмуро смотрит на неё и уходит.
Она оставляет дом совсем ненадолго, чтобы съездить в лавку Майка и Хэтча за свиными отбивными. Но за эти полчаса дома Кора успевает приготовить ей сюрприз.
Старая леди вымазала дерьмом кухню, столовую, все три спальни. Вонючая коричневая жижа размазана по мебели, втёрта в плетёные кресла. На обоях следы ладошек и коричневые полосы. Только поклеили после прошлого раза… Единственное чистое и не вонючее место во всём доме это чердак. И Джоанна понимает, что сегодня будет ночевать там. Но ляжет поздно — пока экскременты свежие, их проще отмывать. Но прежде всего нужно отмыть саму старуху, сменить ей штаны, — Кора будет отпускать ядовитые замечания и всячески пытаться вывести её из себя, — постирать платье и кофту.
В долбаной старухе пропали задатки массажистки, думает Джоанна в какой-то момент. Наверное, в тот, когда выливает уже шестое корыто с грязной водой. И почему проклятая Кора Стенхоуп шесть десятков лет назад не сбежала на Гавайи? Надо было ей выскочить замуж за болвана-фермера и выродить на свет Божий туповатого Джонаса… По дому бродит Джонас, ему не спится в одиночестве. Иногда он поднимается по лестнице к двери на чердак и стоит перед ней. Джоанна тоже не спит, вслушивается в скрип половиц. И вспоминает, как в детстве играла с сёстрами под крышей, воображая, что они похищенные принцессы, запертые на вершине башни. Жаль, она не может запереться здесь на ближайшие годы, до самой смерти Коры.
Джоанна лежит с открытыми глазами, глядя в воняющую темноту, и знает, что такое, как сегодня, произойдёт ещё. Много-много раз.
Хуже всего было, когда ко дню Благодарения она вычистила весь дом до блеска, и уехала за пролив на благотворительную ярмарку. Через час муж позвонил в мэрию Мачиаса и достал своим занудствованием секретаршу так, что та вызвала её по громкой связи. «Пока ты там разливаешь лимонад, мама опять нахулиганила», сказал Джонас, едва жена приложилась ухом к трубке. «Я не могу сейчас приехать, убери ты», проговорила Джоанна. «Не умею», просто сказал муж. Да, эта фраза в роду Стенхоупов передаётся по наследству.
Паром привёз Джоанну на остров два дня спустя. Дом встретил женщина заскорлузлыми коричневыми стенами, застоявшейся вонью. Выстиранные к празднику шторы и занавески, накидки на кресла и диваны, вычищенные ковры — всё было загажено. Больше не было того прелестного чистого дома, в котором она хотела встретить праздник.
И хорошо ещё, что мать не мучила нас, как обычно мучают своих родственников тяжело больные или умирающие люди. Я слышал о таких эпизодах… Вспомнить хотя бы то, что рассказывала мать, чтобы повеселить нас с Дэвидом, когда мы ещё были маленькими.
Свекровь Джоанны, её старой подруги откуда-то с острова у побережья штата Мэн, Кора Стенхоуп, леди восьмидесяти лет, страдала психическим заболеванием. А может, притворялась? Чтобы помучить Джоанну, которую если и можно было невзлюбить, так только за бесконечное терпение.
Представьте себе такую картинку. Кадр, если хотите, — быть может, вы больше привыкли к фильмам.
Джоанна держит старую Кору над толчком, таким же старым, таким же пожелтевшим от времени толчком. И повторяет, снова и снова повторяет: «Э-э, э-э». Джоанне почти сорок, у неё до сих пор нет детей, нет и никакого шанса на их появление — ведь в жизни Джонаса, её мужа, есть только мать. И всё. Жена попала в дом случайно, так случайно, что никто, пожалуй, не сможет сейчас вспомнить, как это произошло. У Джоанны нет детей, но на сороковом году жизни она наконец-то узнала эти волшебные слова, что нужно повторять маленькому ребёнку, когда «кака» не лезет из попки. Эти слова, они являются архетипом, они общие для всего человечества, интонации, с которыми их произносят, тоже сходны. Зачем нужен эсперанто, когда можно общаться на языке«э-э» и«пи-пи»? Но Кора будто с другой планеты, волшебные слова не действуют на неё. И будто инопланетянин, пытающийся вступить в контакт, старая леди тоже начинает повторять «Э-э, э-э». «Ну ты дуйся, Кора, дуйся!» говорит Джоанна, мягко потряхивая свекровь над толчком, словно надеясь что-то вытрясти в зев желтоватых керамических челюстей.«Э-э, э-э!» «Я не умею, я не умею», говорит Кора. «Я забыла, как».
Общий язык не найден. Уставшая Джоанна опускает свекровь в кресло, и та с недовольным видом начинает прихорашиваться — поправлять платье, волосы. Старая жеманница… Джоанна хмуро смотрит на неё и уходит.
Она оставляет дом совсем ненадолго, чтобы съездить в лавку Майка и Хэтча за свиными отбивными. Но за эти полчаса дома Кора успевает приготовить ей сюрприз.
Старая леди вымазала дерьмом кухню, столовую, все три спальни. Вонючая коричневая жижа размазана по мебели, втёрта в плетёные кресла. На обоях следы ладошек и коричневые полосы. Только поклеили после прошлого раза… Единственное чистое и не вонючее место во всём доме это чердак. И Джоанна понимает, что сегодня будет ночевать там. Но ляжет поздно — пока экскременты свежие, их проще отмывать. Но прежде всего нужно отмыть саму старуху, сменить ей штаны, — Кора будет отпускать ядовитые замечания и всячески пытаться вывести её из себя, — постирать платье и кофту.
В долбаной старухе пропали задатки массажистки, думает Джоанна в какой-то момент. Наверное, в тот, когда выливает уже шестое корыто с грязной водой. И почему проклятая Кора Стенхоуп шесть десятков лет назад не сбежала на Гавайи? Надо было ей выскочить замуж за болвана-фермера и выродить на свет Божий туповатого Джонаса… По дому бродит Джонас, ему не спится в одиночестве. Иногда он поднимается по лестнице к двери на чердак и стоит перед ней. Джоанна тоже не спит, вслушивается в скрип половиц. И вспоминает, как в детстве играла с сёстрами под крышей, воображая, что они похищенные принцессы, запертые на вершине башни. Жаль, она не может запереться здесь на ближайшие годы, до самой смерти Коры.
Джоанна лежит с открытыми глазами, глядя в воняющую темноту, и знает, что такое, как сегодня, произойдёт ещё. Много-много раз.
Хуже всего было, когда ко дню Благодарения она вычистила весь дом до блеска, и уехала за пролив на благотворительную ярмарку. Через час муж позвонил в мэрию Мачиаса и достал своим занудствованием секретаршу так, что та вызвала её по громкой связи. «Пока ты там разливаешь лимонад, мама опять нахулиганила», сказал Джонас, едва жена приложилась ухом к трубке. «Я не могу сейчас приехать, убери ты», проговорила Джоанна. «Не умею», просто сказал муж. Да, эта фраза в роду Стенхоупов передаётся по наследству.
Паром привёз Джоанну на остров два дня спустя. Дом встретил женщина заскорлузлыми коричневыми стенами, застоявшейся вонью. Выстиранные к празднику шторы и занавески, накидки на кресла и диваны, вычищенные ковры — всё было загажено. Больше не было того прелестного чистого дома, в котором она хотела встретить праздник.
Страница 4 из 6
