Жить, чёрт возьми, тяжело. А писать — ещё тяжелее. Приходится переживать во второй раз то, что произошло сегодня, вчера, или много лет назад. И нет в этом ничего хорошего — снова чувствовать боль, снова дрожать всем телом в жутком ожидании… Согласится Табби на предложение руки и сердца, возьмёт ли колечко, ведь оно всего за восемь баксов. Остался ли ещё кокаин, он нужен прямо сейчас, сию секунду, а вокруг как назло валяются только пустые флакончики и нюхательные ложечки, перепачканные розовыми соплями.
Добавить в моё избранное
22 мин, 4 сек 3522
По грязным комнатам потерянно бродил Джонас, и сам уже успел измазаться. Кора сидела в своём кресле, как всегда величественная, что твоя королева-мать.
Уже засыпая, Джоанна понимает, что ошиблась. Старушечьим дерьмом воняет и здесь. Едкое оно какое-то, у пожилых людей, просачивается всюду. Спасения нет… Это повторялось до тех пор, пока вредная старуха не утопилась в умывальнике во время бурана, в убежище, где собрались люди со всего острова.
Сколько штанов Джоанна выкинула, смеялась мать. И мы покатывались со смеху, представляя тележку, с горкой наполненную грязными старушечьими штанами. Чёртова уйма штанов!
Рано утром Дэйв сказал мне, что мама умирает. Я только вернулся с большой попойки и собирался завалиться спать. Хорошо, брат успел раньше — разбудить меня не смогли бы даже Советы, своей атомной бомбой.
Голова у меня просто трещала и, зайдя в комнату матери, я проглотил горсть каких-то таблеток, со столика с её лекарствами. Потом сел рядом с кроватью и взял маму за руку. Мы сидели довольно долго, Дэйв подносил к её губам сигарету, стряхивал растущий на конце пепел в пустую коробку из под ампул.
Мы сидим и ждём. Ждём, когда она умрёт. Когда это произойдёт? Ближе к полудню? Или когда начнёт смеркаться? Нам в любом случае нужно дождаться, ведь уйти от постели умирающей матери сможет только последний ублюдок. Хотя я ушёл бы. Слишком уж тяжело это — тягучее тупое ожидание.
— Дэвид, принеси мне холодное полотенце… — проговорила мама. Мне показалось, что у неё не хватило сил сомкнуть губы на последнем слове.
Когда брат вышел, вновь зазвучал её голос, и это было так неожиданно, что я вздрогнул. О-о-о, это был другой голос, уже не голос больной. Быстрый шёпот, напряжённый, свистящий. Таким она, я думаю, говорила бы мне, что видит через глазок входной двери констеблей, подразумевая. что я должен поторопиться смыть «все эти плохие порошки» в унитаз. Но точно я не могу знать — поскольку подобного никогда не происходило.
Что она сказала… Что, чёрт возьми, она принялась говорить… — Стиви, мальчик, ты знаешь, я всегда любила тебя больше, я всегда старалась для тебя. Ты тоже меня радовал, — она кивнула в сторону потрёпанной рукописи «Кэрри», лежавшей под лекарствами на журнальном столике, — эти листы облегчали мне боль. И не потому, что книга так хороша, а потому что её написал мой сын, и потому что её уже печатают! Ты можешь писать лучше, помни это!
— Да, мама! — ответил я тем же шёпотом, почти машинально. Ведь ещё не успел осознать всего, что она так быстро говорила, да и алкоголь, не выветрившийся из башки, отнюдь этому не способствовал. Я смотрел на неё, и в то же время — сквозь неё… Никак не получалось сосредоточиться и свести глаза в одну точку. «Скрудрайвер» — как масло под ножками глазных яблок.
— Наклонись ко мне… Я не хочу, чтобы Дэвид услышал, если войдёт… Я двинулся к ней, но сразу же отшатнулся — вспомнил о перегаре, что пёр из меня при каждом выдохе.
— Ближе… Я наклонился, плотно сжав губы и стараясь не дышать.
— Мальчик мой, ты брезгуешь? — растянуто спросила она.
— Ну что ты, мама, — проговорил я, выпуская на неё весь скопившийся перегарный дух.
— О, Господи… — Прости, мама… — Ничего… Вот уж не думала, что снова когда-нибудь попробую «Джека Дэниэлса»… Она ошибалась, это был не «Джек Дэниэлс», это было самое дешёвое и дрянное пойло. Тогда всё ещё приходилось экономить.
— Дэвид ошибся, я ещё не собираюсь умирать… Я резко дёрнул головой, от этого в глазах всё поплыло.
— Это же хорошо, мама, — пробормотал я, с трудом ворочая разбухший от смеси водки и апельсинового сока язык. Значит, сегодня ожидание не закончится?
— Нет, это плохо. Это очередной приступ, самый долгий, самый сильный. Но — не последний. Я чувствую — я ещё смогу жить. Некоторое время.
— Это же хорошо… — тупо повторил я, глядя в ту область пространства, где находилось её лицо, но видя не его, а лишь бесформенные жёлтые плоскости, переплетённые и сшитые кое-как сетью морщин.
— Я не хочу больше мучиться. И не хочу мучить вас. Я слишком люблю для этого, вас обоих. Бессмысленно растягивать существование. Помоги мне… — Не говори так, сейчас придёт Дэвид… Но она так же как и я знает, что Дэйв не торопится возвращаться к дежурству у полуживого тела. Он хочет дольше растянуть эту паузу, это спокойствие, — почти счастье. Он вырвался из траура на кухню, к холодильнику и льду. Он вырвался в ванну, где на никелированной палке у стены висят полотенца. Да эти места просто Диснейленд по сравнению с комнатой, где лежит живая мумия, которую из сыновнего долга приходится держать за руку.
— У нас ещё есть время, чтобы поговорить… Ты должен помочь мне. Ты ведь и сам понимаешь, что так нужно. Скажи — «да».
— Да, — это было действительно так. Я всё понимаю. Ожидание смерти близкого человека хуже самой смерти.
Уже засыпая, Джоанна понимает, что ошиблась. Старушечьим дерьмом воняет и здесь. Едкое оно какое-то, у пожилых людей, просачивается всюду. Спасения нет… Это повторялось до тех пор, пока вредная старуха не утопилась в умывальнике во время бурана, в убежище, где собрались люди со всего острова.
Сколько штанов Джоанна выкинула, смеялась мать. И мы покатывались со смеху, представляя тележку, с горкой наполненную грязными старушечьими штанами. Чёртова уйма штанов!
Рано утром Дэйв сказал мне, что мама умирает. Я только вернулся с большой попойки и собирался завалиться спать. Хорошо, брат успел раньше — разбудить меня не смогли бы даже Советы, своей атомной бомбой.
Голова у меня просто трещала и, зайдя в комнату матери, я проглотил горсть каких-то таблеток, со столика с её лекарствами. Потом сел рядом с кроватью и взял маму за руку. Мы сидели довольно долго, Дэйв подносил к её губам сигарету, стряхивал растущий на конце пепел в пустую коробку из под ампул.
Мы сидим и ждём. Ждём, когда она умрёт. Когда это произойдёт? Ближе к полудню? Или когда начнёт смеркаться? Нам в любом случае нужно дождаться, ведь уйти от постели умирающей матери сможет только последний ублюдок. Хотя я ушёл бы. Слишком уж тяжело это — тягучее тупое ожидание.
— Дэвид, принеси мне холодное полотенце… — проговорила мама. Мне показалось, что у неё не хватило сил сомкнуть губы на последнем слове.
Когда брат вышел, вновь зазвучал её голос, и это было так неожиданно, что я вздрогнул. О-о-о, это был другой голос, уже не голос больной. Быстрый шёпот, напряжённый, свистящий. Таким она, я думаю, говорила бы мне, что видит через глазок входной двери констеблей, подразумевая. что я должен поторопиться смыть «все эти плохие порошки» в унитаз. Но точно я не могу знать — поскольку подобного никогда не происходило.
Что она сказала… Что, чёрт возьми, она принялась говорить… — Стиви, мальчик, ты знаешь, я всегда любила тебя больше, я всегда старалась для тебя. Ты тоже меня радовал, — она кивнула в сторону потрёпанной рукописи «Кэрри», лежавшей под лекарствами на журнальном столике, — эти листы облегчали мне боль. И не потому, что книга так хороша, а потому что её написал мой сын, и потому что её уже печатают! Ты можешь писать лучше, помни это!
— Да, мама! — ответил я тем же шёпотом, почти машинально. Ведь ещё не успел осознать всего, что она так быстро говорила, да и алкоголь, не выветрившийся из башки, отнюдь этому не способствовал. Я смотрел на неё, и в то же время — сквозь неё… Никак не получалось сосредоточиться и свести глаза в одну точку. «Скрудрайвер» — как масло под ножками глазных яблок.
— Наклонись ко мне… Я не хочу, чтобы Дэвид услышал, если войдёт… Я двинулся к ней, но сразу же отшатнулся — вспомнил о перегаре, что пёр из меня при каждом выдохе.
— Ближе… Я наклонился, плотно сжав губы и стараясь не дышать.
— Мальчик мой, ты брезгуешь? — растянуто спросила она.
— Ну что ты, мама, — проговорил я, выпуская на неё весь скопившийся перегарный дух.
— О, Господи… — Прости, мама… — Ничего… Вот уж не думала, что снова когда-нибудь попробую «Джека Дэниэлса»… Она ошибалась, это был не «Джек Дэниэлс», это было самое дешёвое и дрянное пойло. Тогда всё ещё приходилось экономить.
— Дэвид ошибся, я ещё не собираюсь умирать… Я резко дёрнул головой, от этого в глазах всё поплыло.
— Это же хорошо, мама, — пробормотал я, с трудом ворочая разбухший от смеси водки и апельсинового сока язык. Значит, сегодня ожидание не закончится?
— Нет, это плохо. Это очередной приступ, самый долгий, самый сильный. Но — не последний. Я чувствую — я ещё смогу жить. Некоторое время.
— Это же хорошо… — тупо повторил я, глядя в ту область пространства, где находилось её лицо, но видя не его, а лишь бесформенные жёлтые плоскости, переплетённые и сшитые кое-как сетью морщин.
— Я не хочу больше мучиться. И не хочу мучить вас. Я слишком люблю для этого, вас обоих. Бессмысленно растягивать существование. Помоги мне… — Не говори так, сейчас придёт Дэвид… Но она так же как и я знает, что Дэйв не торопится возвращаться к дежурству у полуживого тела. Он хочет дольше растянуть эту паузу, это спокойствие, — почти счастье. Он вырвался из траура на кухню, к холодильнику и льду. Он вырвался в ванну, где на никелированной палке у стены висят полотенца. Да эти места просто Диснейленд по сравнению с комнатой, где лежит живая мумия, которую из сыновнего долга приходится держать за руку.
— У нас ещё есть время, чтобы поговорить… Ты должен помочь мне. Ты ведь и сам понимаешь, что так нужно. Скажи — «да».
— Да, — это было действительно так. Я всё понимаю. Ожидание смерти близкого человека хуже самой смерти.
Страница 5 из 6
