Мы играли на бирже — и проиграли. И тут Чарли таинственно исчез — прямо как в модных сейчас книжках про привидения и заброшенные замки. Вот только остатки наших денег тоже исчезли вместе с ним. А это уже было совсем не романтично!
Добавить в моё избранное
21 мин, 24 сек 18938
— бедное сердце отчаянно колотится — щеку режет неровный острый камень — невозможно протереть грязные пылающие глаза — удушье становится все мучительней… И если заживо замурованная девушка из рассказа По все-таки могла до последнего момента надеяться на спасение, то приговор майору оказался тяжелым, точно каменная крышка гроба — ибо никакими средствами было невозможно остановить медленно ползущие по мозгу кровяные струйки… Словом, одиночество сделало меня наблюдательным и даже мнительным. Теперь мне не хватало лондонского шума, словно бы заполняющего дыры в сознании — череп был точно пробит отверстиями и заполнен студеными ветрами ноября. То и дело казалось, что по песку, по траве, по комнатам ходят призраки умерших людей, переговариваются, вздыхают и тихо плачут… Надвигалась зима. Даже яркий очаг на вершине башни не всегда спасал от морозного злого воздуха. Холодный мокрый снег падал на лицо. Мучила меня и нервная дрожь, горькая тень страдания и одиночества… Ветер нес больно кусающиеся стаи снежинок, неясной дымкой кружащиеся над водой, словно злые и несговорчивые духи, словно морозное дыхание зверя-Океана. Тогда я ставил металлический котелок с кофе рядом с очагом и жадно грел свое замерзшее тело. Глядя на ревущий темный океан, я с ненавистью думал о Чарли, который наверняка развлекался теперь с парижскими красотками на мои биржевые заработки… Я глухо и тяжело кашлял, но никак не мог очистить забитого мокротой горла… Когда же по утрам спускался с башни, то читал холодные белые руны зимы на поблекшей траве.
В отчаянии я решил попросить капитана корабля любой ценой увезти меня отсюда. Я вновь и вновь просматривал контракт, согласно которому Компания была обязана предоставить необходимую медицинскую помощь, если только состояние моего здоровья будет признано серьезным. Меня тяготила мысль, что здесь некому поднести даже кружку воды.
Наконец, шхуна причалила вновь и неожиданно доставила нового смотрителя маяка. Звали его Пит Рейли. По внешнему виду малый был простой и довольно грубый. Однако я попросил разговора с капитаном шхуны (также завербованным Компанией) и в двух словах объяснил ему возникшую ситуацию. Тот обратил мое внимание на неизбежные проблемы, связанные с досрочным нарушением контракта и пообещал в следующий приезд обязательно привезти сюда врача. Я отправился на берег, как будто бы немного успокоившись.
Вот только напрасно я обрадовался! Не успел подойти к Питу, как тот сам неуклюже подковылял ко мне и прорычал:
— Я сюда приехал отдохнуть от людей, так что вы не мешайтесь, любезный!
Повернулся и прошел дальше. Я оцепенело смотрел ему вслед, вспоминая одну из первых фраз, которую сам сказал майору при нашем знакомстве… Пит выполнял свои обязанности с прохладцей, хотя и довольно аккуратно. Этот тупой флегматичный боров, казалось, самой природой был создан для жизни на острове — никакое одиночество, никакое страдание, никакое несчастье не смогли бы пробить его грубой шкуры. То и дело он яростно грохотал досками пола, так что осторожные деликатные шаги майора казались мне теперь манной небесной… До окончания срока работы оставалось еще полтора месяца, а я уже чувствовал себя совершенно измученным. Часто посматривал искоса на Пита, никак не решаясь подойти и заговорить с ним. Поэзия моря, поэзия сумерек, поэзия человеческих отношений — ничто не могло прожечь белый асбест этой плотной кожи. Однако в неясном осеннем сумраке, когда пролетающие птицы все труднее различали этот маленький мир, мы тоже словно бы становились единым целым, неуклюжим, замерзающим, обреченным… Все тяжелее и тяжелее было уживаться с Питом на этом крошечном островке. Если я поднимался на башню, то очень скоро и неизбежно начинал ходить взад и вперед по ее узкой верхней площадке. Тогда моя тень прыгала и металась по волнующейся морской глади, как грозящий Перст Божий. Это раздражало Пита, который внизу начинал рычать и ругаться. Но не мог я отдохнуть и в доме, где половицы визжали взахлеб при каждом движении. Когда я, чтобы хоть немного успокоить нервы, закуривал трубку, Пит за стеною начинал бормотать сквозь зубы неясные, но скверные ругательства.
Если спускался к морю, то не видел маяка. Если же оставался наверху, то жил точно под прицелом грубых и жестоких глаз, внимательно наблюдавших за мной то из окон дома, то с вершины башни… Словом, я попал в безвыходную ловушку.
Или выбегал из хижины и начинал безостановочно, неотвратимо, отчаянно кружить, раз за разом пробегая одними теми же исхоженными тропками.
Или вглядывался за горизонт, будто пытаясь увидеть там разгадку тайны… Зубы стучали от влажного ветряного холода.
Иногда на остров спускались с небес поразительно тихие дни, когда можно было словно расслышать эхо вчерашних шагов. Тогда я замирал среди бесконечных пространств океана, словно надеясь услышать ободряющие голоса летящих над миром ангелов. Часто воображал любимую женщину, прибывшую со словами ободрения и утешения.
В отчаянии я решил попросить капитана корабля любой ценой увезти меня отсюда. Я вновь и вновь просматривал контракт, согласно которому Компания была обязана предоставить необходимую медицинскую помощь, если только состояние моего здоровья будет признано серьезным. Меня тяготила мысль, что здесь некому поднести даже кружку воды.
Наконец, шхуна причалила вновь и неожиданно доставила нового смотрителя маяка. Звали его Пит Рейли. По внешнему виду малый был простой и довольно грубый. Однако я попросил разговора с капитаном шхуны (также завербованным Компанией) и в двух словах объяснил ему возникшую ситуацию. Тот обратил мое внимание на неизбежные проблемы, связанные с досрочным нарушением контракта и пообещал в следующий приезд обязательно привезти сюда врача. Я отправился на берег, как будто бы немного успокоившись.
Вот только напрасно я обрадовался! Не успел подойти к Питу, как тот сам неуклюже подковылял ко мне и прорычал:
— Я сюда приехал отдохнуть от людей, так что вы не мешайтесь, любезный!
Повернулся и прошел дальше. Я оцепенело смотрел ему вслед, вспоминая одну из первых фраз, которую сам сказал майору при нашем знакомстве… Пит выполнял свои обязанности с прохладцей, хотя и довольно аккуратно. Этот тупой флегматичный боров, казалось, самой природой был создан для жизни на острове — никакое одиночество, никакое страдание, никакое несчастье не смогли бы пробить его грубой шкуры. То и дело он яростно грохотал досками пола, так что осторожные деликатные шаги майора казались мне теперь манной небесной… До окончания срока работы оставалось еще полтора месяца, а я уже чувствовал себя совершенно измученным. Часто посматривал искоса на Пита, никак не решаясь подойти и заговорить с ним. Поэзия моря, поэзия сумерек, поэзия человеческих отношений — ничто не могло прожечь белый асбест этой плотной кожи. Однако в неясном осеннем сумраке, когда пролетающие птицы все труднее различали этот маленький мир, мы тоже словно бы становились единым целым, неуклюжим, замерзающим, обреченным… Все тяжелее и тяжелее было уживаться с Питом на этом крошечном островке. Если я поднимался на башню, то очень скоро и неизбежно начинал ходить взад и вперед по ее узкой верхней площадке. Тогда моя тень прыгала и металась по волнующейся морской глади, как грозящий Перст Божий. Это раздражало Пита, который внизу начинал рычать и ругаться. Но не мог я отдохнуть и в доме, где половицы визжали взахлеб при каждом движении. Когда я, чтобы хоть немного успокоить нервы, закуривал трубку, Пит за стеною начинал бормотать сквозь зубы неясные, но скверные ругательства.
Если спускался к морю, то не видел маяка. Если же оставался наверху, то жил точно под прицелом грубых и жестоких глаз, внимательно наблюдавших за мной то из окон дома, то с вершины башни… Словом, я попал в безвыходную ловушку.
Или выбегал из хижины и начинал безостановочно, неотвратимо, отчаянно кружить, раз за разом пробегая одними теми же исхоженными тропками.
Или вглядывался за горизонт, будто пытаясь увидеть там разгадку тайны… Зубы стучали от влажного ветряного холода.
Иногда на остров спускались с небес поразительно тихие дни, когда можно было словно расслышать эхо вчерашних шагов. Тогда я замирал среди бесконечных пространств океана, словно надеясь услышать ободряющие голоса летящих над миром ангелов. Часто воображал любимую женщину, прибывшую со словами ободрения и утешения.
Страница 4 из 6
