Предсказание

Она в этот момент принюхивалась, вдыхая витавшие по комнате запахи. А потом жуткую морду расколол оскал довольной улыбки.

От призрачной гостьи повеяло торжеством, окатившим детей осязаемой темной волной.

— Воскури его кровь, — бестелесный голос отовсюду потек к детям.

Огонек свечи при этих словах вспыхнул факелом, мгновенно ополовинив свечку, а запах сгоревшей плоти стал еще более осязаемым. Вонь плотным пледом навалилась на детей, вызывая тошноту.

— Вкуси его плоти, — торжественно прогремело над ними, и палец призрачной руки уперся в небольшое темное пятно на губах Мейры. Кровь попала туда в момент возни с подушкой, и какую-то её часть сестра слизнула неосознанно, даже не ощутив солоноватого привкуса.

— Исполнен договор! — ликующе звучало со всех сторон. Голоса переплетались в бесноватой радости исполненного ожидания, а тварь воздела руки в жесте победителя, оголяя их и показывая черную корку обугленной кожи.

— Он наш! Свое исполнила ты, ведьма.

— В-в-ваш? В-в-вед-д-дьма? — заикающимся ломким голосом вылетел истеричный вопрос Мейры.

— Я не ведьма, — сорвалась она снова на визжащий крик.

— Мы играли!

— Не суть, дитя, не суть… Исполнен договор. Ты плоть его вкусила в дыму сгорающей крови, крови родного существа. И можжевельник был зажжен. Слова вы вознесли, разбив их отсветом свечи, и зеркала их тотчас донесли. Туда, где света нет, лишь тени отражений. Где мир живет иным путем, на ваш взирая свысока. Ты — ведьма! Теперь и навсегда нам подарила брата ты, за то — наречена. И, больше не перечь, своё ты сослужила.

Макс дрожал от ужаса. Его прижало к полу незримой рукой, на плечи навалилась огромная тяжесть. Он слушал ирреальный диалог, дуэль хрупкого ломкого голоска сестры и бесстрастного, не имеющего жизни, голоса бесплотной твари, ворвавшейся в их мир.

Тварь несла какую-то чушь про договора, про которые не было ни единого слова в книгах, которые они пересмотрели, готовясь к гаданию. Макс не понял и половины того, что прозвучало только что, но каким-то шестым чувством осознал, что сейчас разговор на самом деле идет о нем. Испуганный рассудок ломился в двери безумия, каким-то чудом удерживаясь на самом краю. И держала его одна лишь мысль: «Что будет с сестрой?» А потом он увидел, как обмякла Мейра, и тварь полетела к нему, раздвигая руки в приветственных объятиях черного баньши с оскалом взбесившегося нетопыря. И разум угас… По рассказам, его нашли возле дома, пылающего в ночи, как разверстая пасть ада. Дом полыхал, играя сам с собой в веселую игру, раскидывая вокруг пылающие уголья своей сущности и подбрасывая в небо тысячи искр. Он словно желал переселиться туда и стать звездами… Наверное, ему было ужасно хорошо в этот миг, как будто он уходил в обещанный старым домам рай.

Макс лежал где-то рядом с угасающим кострищем и был похож на скрюченную невероятным жаром пластиковую куколку. Рядом не было никого. Сестру так и не нашли — ни рядом, ни в углях сгоревшего дома, жарким горнилом перемоловшего всё, что попало в пламенную утробу.

В память о страшном вечере остался лишь огарок можжевеловой щепки, намертво зажатый в кулачке.

Щепка да ночные кошмары, в которых он был наедине с посланцем зазеркалья, медленно надвигающимся сквозь туман и протягивающим к нему когти на обугленных руках — вот и все, что осталось от прошлого. Кошмары мучили Макса долго, но постепенно истерлись. Воспоминания осели на задворках подсознания — в тот уютный ил, где хранится большинство деталей прошлого, которые сознание не желает видеть перед собой. Изредка они все же возвращались, напоминая о давнем горе и постигшей утрате.

Макс научился бороться с кошмарами, четко предчувствуя их появление. Избрав простой метод борьбы — бутылка виски или горсть транков на ночь.

А еще было чувство постоянного подсматривания. Оно всегда обдавало Макса при виде зеркал, словно оттуда смотрел чей-то немигающий глаз, стремящийся вбуравиться прямо в душу и пустить там корни, подобно мифической гидре.

Зеркала он ненавидел. Да и они отвечали тем же, временами отражая несуразицу, которой не могло быть вокруг. В такие моменты Макс просто отворачивался от зеркала, смаргивая несуществующие слезы, будто бы это они были виновниками обмана зрения.

О сестре Макс предпочитал не вспоминать, и память милостиво упрятала горькое воспоминание. Так и жил. Не вспоминая, не запоминая, не давая зеркалам взглянуть на себя. Но от прошлого, как известно, не уйдешь, и оно настигло.

Внезапно, жестоко и столь же невероятно, как и в детстве.

— Здравствуй, братец, — бесстрастный голос, мучивший душу Макса в ночных кошмарах, сотряс лед, покрывающий болото памяти, — тот закрытый уголок, где хранились все минуты из того вечера, изменившего жизнь навсегда.

Словно завороженный он смотрел в мутные озера тумана, заполнявшие глазницы твари, восставшей перед ним, как чертик из табакерки, в этот вечер.