Узоры на паутине

— Думаешь, мне доставляет удовольствие каждое утро будить своего ленивого, рыхлого муженька, стаскивать его с кровати для того, чтобы он пошел на работу и в конце месяца принес хотя бы те крохи, что получает? — в конце Вика сорвалась на визг.

— Нет, дорогая, — ответил я.

— Встаю, встаю.

Она почти выбежала из комнаты. Сразу стало свежее и светлее. Духами, которыми пользовалась Вика, можно было травить насекомых. Например, мух. Я уже не раз выслушивал упрёки, что не в состоянии подарить ей настоящие французские духи.

На кухне жена гремела посудой. Она переставляла сковородки, кастрюли и тарелки. Ей очень хотелось скандала, и она жалела, что упустила такую возможность в спальне. От звуков закладывало уши. «Давление поднимается» — подумал я, поедая свою яичницу.

— Муха, — я удивленно произнес это вслух и имел неосторожность повторить это по просьбе Вики.

— В сковородке муха.

Я показал жене насекомое вилкой, и тотчас Вика выбила столовый прибор из моей руки.

Пока жена кричала, я рассматривал свои домашние тапочки. В глаза ее посмотреть не решался — знал, что там увижу: «Мелкий и тупой — тебя даже с натяжкой мужиком назвать нельзя!». Я пошел одеваться.

Пальто висело на дверце шкафа. Вика считала, что моя одежда по определению грязная. Держать ее рядом со своими шубками — кощунство.

«Мелкий и тупой!» — она сказала мне это через полгода после свадьбы. Произнесла Вика мне сентенцию своего ко мне отношения однажды, но жестокое определение прочно укрепилось в моём сознании. Когда она меня будит. Когда снисходит до того, чтобы кормить. Даже когда у нас случается близость (да, да — это редко, но случается) — я закрываю глаза, чтобы не видеть, как она довольно облизывает губы и слышу«… тебя даже с натяжкой мужиком назвать нельзя».

На первом же перекрестке одна из машин окатила меня грязью. Я застыл на несколько секунд, чувствуя, как грязь течет по лицу и затекает под рубашку. Неприятная и холодная… И поспешил дальше. Какой-то прохожий толкнул меня плечом и недовольно обернулся, коротко ругнувшись. Как будто это я был виноват. До начала рабочего дня оставалось меньше десяти минут. Вика никогда не давала денег на трамвай — «пешком идти полчаса». И она была права — ровно тридцать минут активного бега. Но на работу в этот день я опоздал.

Почему-то мне вспомнился институт. Годы, отданные учёбе. В отличие от большинства студентов, я учился, почти не появляясь на весёлых сборищах, не заводя мимолётных романов. С Викой я познакомился именно в институте. Ушла она с третьего курса — потому, что вышла замуж. Не за меня, за другого. Уже потом, через три года, за меня. Она никогда не пробовала искать работу, а я никогда не настаивал. Отвык от этого — настаивать — уже очень скоро после свадьбы. Я любил полученную мной профессию фармацевта, её неторопливую взвешенность и размеренность. Я работал в лаборатории и практически не общался с людьми, за исключением нескольких сослуживцев. Но Вика постоянно требовала денег. Ей никогда не хватало того, что я приносил. Недавно мне пришлось покинуть насиженное, хотя и не высоко оплачиваемое место, перейдя в маркетинговый сектор. Там платили значительно больше. И вместе с тем обливали грязью. Хуже, чем проехавшая мимо машина.

— На что вы похожи?! Вы только посмотрите на себя! — мой большой босс умел кричать.

Я никогда не называл его большим боссом вслух. Опасно. Мой начальник как столетний дуб. Я говорю об обхвате. Однако при своих всех недостатках начальник никогда не обращался ко мне на «ты».

— Сеть наших аптек пользуется популярностью только благодаря работе нашего персонала. А вы выглядите как… как, простите, свинья.

Он давно искал повода меня уволить.

Я заметил движение над головой своего начальника. Силуэт паучка отпечатался на сетчатке моего глаза. Он свил паутинку в углу комнаты, но решил перебраться на другое место.

Начальник раскрывал свой рот, позволив себе наконец высказать всё, что он обо мне думает. Но я уже не слышал его.

Казалось, непостижимая сила увеличивает изображение до гигантских размеров, маленькое мохнатое создание вырастает невозможным образом, заполняя собой всё мыслимое пространство, проникая в мой мозг, впитываясь в каждую его клеточку, посылая незнакомые доселе импульсы и образы через моё тело, изменяя привычный ход мыслей, мотивы поступков, вживляясь в инстинкты. Мир вспыхнул и закачался, как если бы я находился на невидимой гигантской паутине. Центр паутины являлся центром моей вселенной. Я мог перемещать мою вселенную, свивая сеть там, где я пожелаю. Моё тело не претерпело физических изменений, и, тем не менее, я более не был человеком. Ни один самый опытный врач не смог бы заметить происшедшей со мной метаморфозы, но я знал, что от скромного фармацевта не осталось и следа. Я стал пауком. Пауком-убийцей.