Ты еще лежишь? Вика была раздражена. Как и в любое другое утро. Как и в любое другое время суток.
Добавить в моё избранное
20 мин, 57 сек 9507
Мой мозг — электронные импульсы, управляющие телом, неуловимым образом изменились, проводя параллели с поведением восьминогой машины смерти. Новая, доселе неведомая энергия переполняла меня, снимала тысячи запретов и миллионы условностей, создавала прекрасный мир, правителем и полновластным творцом которого был я. Этот мир заиграл новыми красками, преломляясь в четырёх парах всевидящих глаз, расположенных переднем конце невидимой людям головогруди. Физически я имел только два глаза, но изображение таинственным образом расслаивалось, и в то же время насыщалось и углублялось восьмью источниками зрения.
Зрение и слух снова вернулись ко мне, вместе с последними звуками бесконечно растянувшейся по времени речи босса. Как если бы я поймал последние ноты старой виниловой пластинки, поставленной на медленную скорость проигрывания.
Начальник отошел и паучок повис над столом. Я протянул руку и снял его. Паук замер и я положил его в рот, придавив языком к небу. Он стал меня щекотать лапками. Мне это понравилось. Я наконец проглотил его. И обратил внимание на своего большого боса. Он смотрел на меня, как на психа.
— Я уволен?
Он кивнул, и я удалился, следуя одному мне видимому пути — над пропастью по паутине.
Дверь я открыл своим ключом. Давно этого не делал. Вика была дома, конечно не одна. Из спальни доносились повизгивания. Она всегда так делала, когда доходила до крайней степени возбуждения. Давно не слышал. Я представил, как она облизывает свои губы, и мне захотелось их отрезать.
Мухи радуются жизни, не зная что через миг их бесполезное жужжание прервётся. Навсегда.
Парня я не знал. Первый шприц с иглой я воткнул ему в правый глаз. Игла была достаточно длинной чтобы проткнуть мозг. Он долго дергался, а Вика сидела на нем и думала, что он в экстазе. Когда он затих, она открыла глаза.
— Что случилось, милый?… — и увидела меня.
Она долго понимала, но все-таки я дождался, пока она откроет рот и завизжит. Не от оргазма, а от переполняющего её беспредельного ужаса. Тогда я проткнул ей мозг так же, как раньше ее дружку.
В её глазах я больше не видел презрения. Такое чувство невозможно по отношению к машине, несущей смерть. Да, несомненно, за считанные секунды до своей смерти она поняла, кем я стал. Разве это не прекрасно? Прозрачные никчёмные крылышки более не будут рассекать воздух.
Они умерли, не подозревая о моей любви к ним. И к Вике и к ее парню я не питал ненависти. Я стоял обнаженный перед окном, и любовь переполняла меня. Любовь того, кто владеет и управляет, кому всё подвластно и всё доступно, для кого скучные дома-коробки превратились в полные жизни и опасности заросли тропического леса. Люди не подозревали о моём видоизменившемся сердце, которое заполняло теперь всю переднюю площадь живота, как и у настоящих пауков, и представляло собой пульсирующую трубку с отверстиями-остиями. В отличие от людей, оно не было разделено на несколько камер, не ютилось в левой части груди, занимая малую её часть. Насколько сильнее и полноправнее любовь того, у кого сердце не разделено, кто может отдать его целиком! Мухи должны понять, что их убийство — это не зло, а проявление любви. Смерть есть проявление абсолютной любви, и я несу её жирным, бесполезно жужжащим тварям, осознающим своё предназначение только в момент своей гибели.
Я сказал, что жена бросила меня, и мне верили. Я почти слышал: «Еще бы, такое ничтожество»…, а в голове моей рождался ответ: «До скорой встречи.» Используя свой многолетний опыт в фармацевтике, мне не представляло большого труда создать сильнейшую модификацию нейротоксина, которым я наполнил два медицинских шприца. Мои воображаемые, но от этого не менее реальные челюсти предназначены, чтобы захватывать и прокусывать добычу. А на конце челюстей имеются две полые и очень острые боевые структуры, наполненные ядом. Я аккуратно замерял и смешивал частично украденные, частично купленные, по отдельности зачастую безобидные, составляющие нейротоксина, одновременно думая о специальных железах, производящих яд, маленьких мешочках, накапливающем пузыре, спиральном мускуле, сокращающемся, чтобы выдавить яд через шприцы в добычу. Каждая из двух моих направленных вниз челюстей-хелицер оканчивалась острым коготком. Казалось, даже моя кожа затвердела, повторяя контуры хитинового экзоскелета. Люди-мухи даже не подозревали, что я теперь не уязвим для них, покрытый бронёй, пусть и созданной только моим мозгом.
Я не имел ничего общего с идиотским голливудским образом прыгающего по зданиям костюмированного придурка, я БЫЛ пауком, принимая его жизнь, форму мышления и мотивы поступков. Мир, посредством ослепительно блистающей на солнце, невидимой для других паутины, созданной новыми таинственными железами моего сознания, разделился на меня, паука-убийцу, и моих жертв, единственным предназначением которых являлось служить мне пищей.
…
Зрение и слух снова вернулись ко мне, вместе с последними звуками бесконечно растянувшейся по времени речи босса. Как если бы я поймал последние ноты старой виниловой пластинки, поставленной на медленную скорость проигрывания.
Начальник отошел и паучок повис над столом. Я протянул руку и снял его. Паук замер и я положил его в рот, придавив языком к небу. Он стал меня щекотать лапками. Мне это понравилось. Я наконец проглотил его. И обратил внимание на своего большого боса. Он смотрел на меня, как на психа.
— Я уволен?
Он кивнул, и я удалился, следуя одному мне видимому пути — над пропастью по паутине.
Дверь я открыл своим ключом. Давно этого не делал. Вика была дома, конечно не одна. Из спальни доносились повизгивания. Она всегда так делала, когда доходила до крайней степени возбуждения. Давно не слышал. Я представил, как она облизывает свои губы, и мне захотелось их отрезать.
Мухи радуются жизни, не зная что через миг их бесполезное жужжание прервётся. Навсегда.
Парня я не знал. Первый шприц с иглой я воткнул ему в правый глаз. Игла была достаточно длинной чтобы проткнуть мозг. Он долго дергался, а Вика сидела на нем и думала, что он в экстазе. Когда он затих, она открыла глаза.
— Что случилось, милый?… — и увидела меня.
Она долго понимала, но все-таки я дождался, пока она откроет рот и завизжит. Не от оргазма, а от переполняющего её беспредельного ужаса. Тогда я проткнул ей мозг так же, как раньше ее дружку.
В её глазах я больше не видел презрения. Такое чувство невозможно по отношению к машине, несущей смерть. Да, несомненно, за считанные секунды до своей смерти она поняла, кем я стал. Разве это не прекрасно? Прозрачные никчёмные крылышки более не будут рассекать воздух.
Они умерли, не подозревая о моей любви к ним. И к Вике и к ее парню я не питал ненависти. Я стоял обнаженный перед окном, и любовь переполняла меня. Любовь того, кто владеет и управляет, кому всё подвластно и всё доступно, для кого скучные дома-коробки превратились в полные жизни и опасности заросли тропического леса. Люди не подозревали о моём видоизменившемся сердце, которое заполняло теперь всю переднюю площадь живота, как и у настоящих пауков, и представляло собой пульсирующую трубку с отверстиями-остиями. В отличие от людей, оно не было разделено на несколько камер, не ютилось в левой части груди, занимая малую её часть. Насколько сильнее и полноправнее любовь того, у кого сердце не разделено, кто может отдать его целиком! Мухи должны понять, что их убийство — это не зло, а проявление любви. Смерть есть проявление абсолютной любви, и я несу её жирным, бесполезно жужжащим тварям, осознающим своё предназначение только в момент своей гибели.
Я сказал, что жена бросила меня, и мне верили. Я почти слышал: «Еще бы, такое ничтожество»…, а в голове моей рождался ответ: «До скорой встречи.» Используя свой многолетний опыт в фармацевтике, мне не представляло большого труда создать сильнейшую модификацию нейротоксина, которым я наполнил два медицинских шприца. Мои воображаемые, но от этого не менее реальные челюсти предназначены, чтобы захватывать и прокусывать добычу. А на конце челюстей имеются две полые и очень острые боевые структуры, наполненные ядом. Я аккуратно замерял и смешивал частично украденные, частично купленные, по отдельности зачастую безобидные, составляющие нейротоксина, одновременно думая о специальных железах, производящих яд, маленьких мешочках, накапливающем пузыре, спиральном мускуле, сокращающемся, чтобы выдавить яд через шприцы в добычу. Каждая из двух моих направленных вниз челюстей-хелицер оканчивалась острым коготком. Казалось, даже моя кожа затвердела, повторяя контуры хитинового экзоскелета. Люди-мухи даже не подозревали, что я теперь не уязвим для них, покрытый бронёй, пусть и созданной только моим мозгом.
Я не имел ничего общего с идиотским голливудским образом прыгающего по зданиям костюмированного придурка, я БЫЛ пауком, принимая его жизнь, форму мышления и мотивы поступков. Мир, посредством ослепительно блистающей на солнце, невидимой для других паутины, созданной новыми таинственными железами моего сознания, разделился на меня, паука-убийцу, и моих жертв, единственным предназначением которых являлось служить мне пищей.
…
Страница 2 из 6
