Бант-Лэнд

Уже ни во что не веря, Дрозд продолжал рассказывать что-то о связи с космосом, о духах и малопонятных для Кена явлениях тонкого мира, и оба они, уже покинув каменное здание, брели где-то среди бесформенных руин и древних изваяний, происхождение которых им было всё ещё не понятно, и разговор их мерк и путался во тьме, всё чаще терялись в нём слова, и всё больше Кен и Дрозд начинали осознавать, что они столкнулись с чем-то по настоящему устрашающим, и что вот-вот оно предстанет прямо перед ними. Наконец ощущение стало полным, и наступило молчание. За молчанием последовала нарастающая паника. Мысли уже не путались, разум уже не пытался понять, что же это за место и даже уже не бил тревогу, а всё сильнее дрожал и звенел. Первым потерял самоконтроль Кен — не понимая смысла своих действий, он ринулся к нагромождению ржавых мостиков и начал карабкаться по ним вверх, всё выше и выше, пока его рука не вцепилась во что-то, что тут же рассыпалось в прах. Дрозд очнулся, услышав его стон и всхлипывания где-то наверху.-Посмотри… Это дети! Это те дети на каруселях! — Кричал Кен. Непонятный предмет в его руках крошился и сыпался вниз, превращаясь в песок. Дрозд быстро понял, что это было частью тела одной из иссохших фигур, которые во множестве присохли к этим ржавым мостикам, бывшим когда-то теми самыми каруселями, на которых кружилась детвора. Голова шла кругом от нахлынувшего осознания того, что здесь происходило. Не было никакого парка аттракционов, это был просто могильник — огромный могильник человеческих душ. У обоих из памяти их собственных душ всплыло то, о чём они давно забыли, поскольку не поняли этого ещё тогда, когда всё это с ними произошло — тогда, на их глазах, всем кто приходил в Бант-Лэнд, предлагали вечные развлечения и удовольствия в обмен на бессмертные души. И дети, приходившие туда, соглашались, получая то, что хотели — всю жизнь они жили не зная забот, любили кого хотели, делали что хотели, и не несли никакой ответственности, не помня при этом ничего о Бант-Лэнде. Они продолжали рождаться уже в следующих и следующих жизнях, где вели всё такую же беззаботную жизнь — но их конечная участь была предопределена. Предопределена здесь, в этом месте, находящемся вне времени, где их души как в аду, вечно брели по этим мостикам, а каменные шуты исполняли свой дикий танец. И только некоторым из детей, пришедших на аттракцион, не предлагали вечные удовольствия в обмен на душу — потому как знали, что по какой-то причине они откажутся — и тогда их души топтали и калечили, ибо древний закон не приемлил нарушителей. Приходило понимание — докторишка не врал, они действительно никогда не были в Бант-Лэнде, поскольку его действительно никогда не существовало — он как генный код, был отпечатан в человеческих судьбах, и даже те люди, построившие заборы и сторожевые вышки вокруг пустыря, не понимали ничего, как муравьи, строящие своё жилище под стеной дома, не понимают, чем эта стена является. Осознание всего этого снова и снова вспыхивало в уме, а страх, что вот-вот хозяин дьявольского парка предстанет перед ними, перерастал в понимание того, что он уже перед ними предстал. Разум был ещё не готов, но мучительно начинал понимать. Дрозд, бледнея, пятился назад, пытаясь вспомнить свои эзотерические познания — уже бесполезные перед лицом истинной реальности. Кен лежал на ржавых перекрытиях, обхватив руками голову, и стонал. Теперь он понял всё. Перед ним неслось его прошлое — забитые младшие классы, затем школа бокса, куда его отдал отец, затем работа в строительной компании, где он нашёл друзей и собутыльников, познакомивших его с женой, которая ушла от него, поняв, что он истерик, не способный жить в обществе, затем воспоминания об унижении в парке, которое он винил во всех своих неудачах — круг замыкался на его глазах, вот он уже видел прошлое, задолго до парка, он видел это самое место, этих каменных богов — они появились здесь миллионы лет назад, они исполняли ритуал, поглощающий людские души — но не ради насыщения — в нём был смысл, не постижимый для человека — этот смысл был сравним лишь со смыслом горящего солнца, бурлящего вулкана, и воды, скручивающейся в воронку водоворота. Мысли продолжали нестись и нестись, но как неизбежность, наступала полная и окончательная ясность. Дрозд уже рухнул на камни и начал судорожно скручиваться, пытаясь скрутиться в ничто, и исчезнуть. Бесплодные попытки порождали только новую боль, и новый, ещё больший ужас от осознания того, что ему никуда не деться перед лицом великой, древней, и могучей силы, рядом с которой его душа просто сгорит, не оставив и следа. И его душа действительно начинала гореть, как начинала гореть и душа Кена. Изгибаясь, он, как слизняк, полз по ржавому перекрытию, изрыгая нечленораздельные стоны. Так корчится червь, брошенный на сковороду, первые мгновения ещё не понимающий, что происходит — так и мгновения, отведённые Кену и Дрозду, подошли к концу, и они как червяки, корчились на этих древних камнях, которые были старше самого времени, под этим небом, свет звёзд которого был бесконечно мёртв, перед ликами древних богов, беспощадных в своей власти никогда не существовать, и при этом безраздельно обладать всем и вся на этой земле.