Что известно о каждом городе? Что есть общего в городах?
Добавить в моё избранное
21 мин, 18 сек 7052
Против двух разгневанных центнеров мадам Ружанской даже хорошо обученный десантник долго бы не продержался, где уж тут устоять не служившему юнцу. К тому же, в квартирных сражениях любой подручный предмет без труда становится оружием, а этого в полтавских райцентрах матери своим детям не объясняют. Нет, воевать со Степанидой Павел не собирался. Он и не замечал некоторое время, что Ружанская ведёт боевые действия — любовная слепота часто касается не только самого предмета любви, но и распространяется на всё его окружение. Вместо котр-атак и контр-маршей Овсюков всячески выражал Степаниде свою приязнь и, будто ласковый телёнок, мычал «ма-ма» и лобызал небритые щёки мадам Ружанской.
Что и говорить, красотой Степанида и в молодости не блистала, а возраст украсил её не благородной сединой степенной дамы, но пухом на щеках и чёрными усами над верхней губой. Ни дать, ни взять — суворовский гренадёр времён Итальянского похода генералиссимуса. Телячьи нежности зятя не имели успеха и растрачивались впустую, нимало не смягчая булыжника, помещенного в груди Ружанской на место сердца. В своей закоснелой суровости Степанида даже имени Овсюкова не произнесла ни разу — то ли не помнила, то ли не сочла нужным выучить. Если приходилось упоминать о зяте, она называла его либо по фамилии, либо указательным местоимением «этот».
— С добрым утром, Маняша… Опять у тебя круги под глазами — не бережёшь ты своей красоты… «Этот» уже встал?
— Мама! Сколько раз я просила тебя — не называй Павла «Этот»! Конечно, он уже встал, и, конечно, уже ушёл на работу… — Ой, не говори мне за его работу! Сплошная головная боль! Работа — это где деньги плотют! А где не плотют — каторга. Дожилась — заимела дома каторжанина! Тьфу!
— Ему и плотют, то есть — платят! Что ты к Павлу всё время цепляешься? Не пьёт, почти не курит, зарплату до копеечки отдаёт!
— Ой, ли!? Ту мелочь любой бы отдал — зажиливать из неё стыдно. Да и места для его заначек в моём доме нетути! Как же, отдаёт! Но живём мы, почему-то, на мои трудовые грошики — не чувствуется его денег в доме. Гнала бы ты его, Маняша, в три шеи гнала бы — не будет из него толку… — Он же мой муж! И я люблю его!
— Эка невидаль — люблю! Надо будет — разлюбишь. Муж — объелся груш… Разве же это муж, Маня? Не то, что тебя с Анютой куда на курорт свозить — ему и самому погулять не на что. То ж задля этого я тебя рОдила да рОстила, чтобы пропадала ты за неудачником?!
— Мама, он отец моего ребёнка!
— Случайно, деточка, весьма случайно. Кто первый вставил, тот и отец — дурное дело нехитрое. Да с твоей-то красотой в царицах ходить надобно, в королевнах, а ты — жена мусорщика. Кем же ещё ему быть, коли ни образования, ни родителев путных не имеет? Да, и то, Маня, попахивает от него… — Чем это попахивает, он же… — Не пьёт, да? Знаю, золотце, знаю. А попахивает от него работой — чего возит, тем и попахивает! Скоро в дому и вовсе дышать нечем станет… Ну, что мы, не найдём тебе солидного мужика, чтобы и с деньгами, и по мужской части, как следовает был? Да запросто, только свистни — сбегутся со всей Одессы-мамы, вместях с пришлыми да приблудными богатеями из разных франциев и америк! Я ж тебе, дитятко, не злое советую — не сегодня-завтра не станет меня, труженицы, и что за жизнь у тебя начнётся? Подумай, Мань, а?
— Ой, хватит, мама! Каждый день — одно и то же! Каждый день! И на что оно тебе сдалось — меня каждое утро доставать своим ворчанием? Всё равно же у тебя ничего не выйдет — люблю я Павла. Люблю!
Но… Правду говорят — вода камень точит. Нет, это не о сердце Степаниды сказано. Против этакого булыжника, пожалуй, и вода бессильна. Скорее, старую поговорку можно отнести к Машиной стойкости. Хотя, справедливости ради, следует отметить, что от материных уговоров отбивалась она довольно долго — Анечке уже шестой годик пошёл, когда Павел впервые заметил неладное. Так, мелочь… Только однажды за ужином Маня вдруг повела в его сторону носом и поморщилась. Овсюков знал, что от него не пахнет, разве что — дорогим шампунем с ароматом зелёного яблока. После работы он покидал душевую последним из смены, поскольку всегда мылся долго и тщательно. Но это была только одна из мер, предпринятых Павлом для борьбы с въедливым мусорным духом. Он переодевался дважды: на работе — из робы в дорожную одежду, в которой добирался на квартиру к напарнику Юрке, и у Юрки — в свою повседневную одежду, чтобы отправляться к себе домой. У Юрки он снова мылся, так же долго и тщательно. Третий душ он принимал дома и одевался уже в домашнее. Не могло от него пахнуть мусором, никак не могло. И у Мани не было никаких оснований морщить носик. Но… Но подобных мелочей копилось всё больше и больше. То у Мани не вовремя начинала болеть голова, и ночь оказывалась холостой. То Павел замечал отсутствие ответного желания в глазах жены даже в процессе близости. То он перехватывал косой взгляд Мани, какой-то одновременно и полупрезрительный, и полужалостливый.
Что и говорить, красотой Степанида и в молодости не блистала, а возраст украсил её не благородной сединой степенной дамы, но пухом на щеках и чёрными усами над верхней губой. Ни дать, ни взять — суворовский гренадёр времён Итальянского похода генералиссимуса. Телячьи нежности зятя не имели успеха и растрачивались впустую, нимало не смягчая булыжника, помещенного в груди Ружанской на место сердца. В своей закоснелой суровости Степанида даже имени Овсюкова не произнесла ни разу — то ли не помнила, то ли не сочла нужным выучить. Если приходилось упоминать о зяте, она называла его либо по фамилии, либо указательным местоимением «этот».
— С добрым утром, Маняша… Опять у тебя круги под глазами — не бережёшь ты своей красоты… «Этот» уже встал?
— Мама! Сколько раз я просила тебя — не называй Павла «Этот»! Конечно, он уже встал, и, конечно, уже ушёл на работу… — Ой, не говори мне за его работу! Сплошная головная боль! Работа — это где деньги плотют! А где не плотют — каторга. Дожилась — заимела дома каторжанина! Тьфу!
— Ему и плотют, то есть — платят! Что ты к Павлу всё время цепляешься? Не пьёт, почти не курит, зарплату до копеечки отдаёт!
— Ой, ли!? Ту мелочь любой бы отдал — зажиливать из неё стыдно. Да и места для его заначек в моём доме нетути! Как же, отдаёт! Но живём мы, почему-то, на мои трудовые грошики — не чувствуется его денег в доме. Гнала бы ты его, Маняша, в три шеи гнала бы — не будет из него толку… — Он же мой муж! И я люблю его!
— Эка невидаль — люблю! Надо будет — разлюбишь. Муж — объелся груш… Разве же это муж, Маня? Не то, что тебя с Анютой куда на курорт свозить — ему и самому погулять не на что. То ж задля этого я тебя рОдила да рОстила, чтобы пропадала ты за неудачником?!
— Мама, он отец моего ребёнка!
— Случайно, деточка, весьма случайно. Кто первый вставил, тот и отец — дурное дело нехитрое. Да с твоей-то красотой в царицах ходить надобно, в королевнах, а ты — жена мусорщика. Кем же ещё ему быть, коли ни образования, ни родителев путных не имеет? Да, и то, Маня, попахивает от него… — Чем это попахивает, он же… — Не пьёт, да? Знаю, золотце, знаю. А попахивает от него работой — чего возит, тем и попахивает! Скоро в дому и вовсе дышать нечем станет… Ну, что мы, не найдём тебе солидного мужика, чтобы и с деньгами, и по мужской части, как следовает был? Да запросто, только свистни — сбегутся со всей Одессы-мамы, вместях с пришлыми да приблудными богатеями из разных франциев и америк! Я ж тебе, дитятко, не злое советую — не сегодня-завтра не станет меня, труженицы, и что за жизнь у тебя начнётся? Подумай, Мань, а?
— Ой, хватит, мама! Каждый день — одно и то же! Каждый день! И на что оно тебе сдалось — меня каждое утро доставать своим ворчанием? Всё равно же у тебя ничего не выйдет — люблю я Павла. Люблю!
Но… Правду говорят — вода камень точит. Нет, это не о сердце Степаниды сказано. Против этакого булыжника, пожалуй, и вода бессильна. Скорее, старую поговорку можно отнести к Машиной стойкости. Хотя, справедливости ради, следует отметить, что от материных уговоров отбивалась она довольно долго — Анечке уже шестой годик пошёл, когда Павел впервые заметил неладное. Так, мелочь… Только однажды за ужином Маня вдруг повела в его сторону носом и поморщилась. Овсюков знал, что от него не пахнет, разве что — дорогим шампунем с ароматом зелёного яблока. После работы он покидал душевую последним из смены, поскольку всегда мылся долго и тщательно. Но это была только одна из мер, предпринятых Павлом для борьбы с въедливым мусорным духом. Он переодевался дважды: на работе — из робы в дорожную одежду, в которой добирался на квартиру к напарнику Юрке, и у Юрки — в свою повседневную одежду, чтобы отправляться к себе домой. У Юрки он снова мылся, так же долго и тщательно. Третий душ он принимал дома и одевался уже в домашнее. Не могло от него пахнуть мусором, никак не могло. И у Мани не было никаких оснований морщить носик. Но… Но подобных мелочей копилось всё больше и больше. То у Мани не вовремя начинала болеть голова, и ночь оказывалась холостой. То Павел замечал отсутствие ответного желания в глазах жены даже в процессе близости. То он перехватывал косой взгляд Мани, какой-то одновременно и полупрезрительный, и полужалостливый.
Страница 2 из 6
