Что известно о каждом городе? Что есть общего в городах?
Добавить в моё избранное
21 мин, 18 сек 7053
Что-то назревало, и что-то весьма неприятное для Овсюкова. Но затевать выяснение отношений Павел не спешил, начнёшь — не остановишься, а сказанного уже не воротишь. Для разборок факты нужны посерьёзнее, чем косые взгляды и недовольные гримасы. Вдруг всё это — только шалости его собственного воображения? Тем и утешался Овсюков. Пока. Временно.
А потом Степанида приволокла картину… Это была натянутая на подрамник чертовски грубая холстина («Ну и дерюга!» — мысленно изумился Павел), раскрашенная преимущественно оттенками красного цвета. Уверенные мазки кисти художника (алазариновые, бордовые, малиновые, карминовые, алые, каштановые, терракотовые и прочие красные — хоть с таблицей оттенков сверяй) составляли невероятную смесь фона, при взгляде на который Овсюков почувствовал дурноту. Его обдало серным духом, и в воздухе ощутимо запахло кипящей в котлах смолой. Адово пламя, а не фон. Персонажи на полотне тоже обаянием не отличались. Да и сюжет… сюжет выглядел… несколько необычно. Две пластмассовые куклы в непонятных между собой отношениях. То ли любовь между ними случилась, то ли — ненависть. Придурошный пупс в белых трусах со сжатыми в кулаки пальцами и протокольная голова блондинки, торчащая то ли из кружевной салфетки, то ли из расстеленного по поверхности платья. Только где та поверхность-то? Не видать… Хотя пупс отражался, будто на зеркале стоял… Но ясно же, что на самом деле он висел в воздухе, и ничего плотного под ним не имелось. Только всё тот же разноколерный красный фон — блондинка, вон, в него провалилась по самую шею… А, может, и нет у неё ничего, кроме пустой кукольной головы? Но, как и положено блондинке, она совершенно этим не огорчилась — благо, теперь ей не грозит сломать ноготь… Отвратное, в общем, полотно.
— Мама, где вы взяли такой шедевр? — поинтересовался Павел у тёщи.
— Кен и Барби после семейной разборки, да? Допекла-таки глупая кукла своего бойфренда… Степанида поморщилась, но промолчала — дыхание от переноски произведения искусства, всё же, сбилось. И то сказать — не девочка уже. Но на грузчиках сэкономила десятки две, а то и все пять — куда тем грузчикам до мадам Ружанской. Не женщина — лошадь в юбке, першерон в человеческом облике… Иначе как бы она в одиночку несла картину размером два метра на полтора, в тяжеленной вычурной раме? Эдакую мощную художественную работу под силу только Степаниде таскать — в её могучих руках да на её телесном фоне картина смотрелась почтовой маркой даже при столь приличных габаритах (картины, само собой).
Живопись досталась Ружанской случайно, мимоходом. Строители разбирали просевший флигель в одном из дворов на Малой Арнаутской и вскрыли замурованную стенную нишу, полную разного негодного хлама. Когда-то, наверное, лет около ста назад, это была роскошная дорогая обстановка чьей-то небедной квартиры. Но интенсивно обработанная крысами, она и на дрова уже не годилась. Уцелела только картина — на ней не то что следа зубов, даже помёта крысы не оставили. Пощадили или побрезговали… Или побоялись, нет?
Вызванный прорабом на исследование клада специалист из музея Западного и Восточного искусства не нашёл ничего пригодного к делу, но определил примерное время возникновения тайника.
— От революции прятали, а что поценней да полегче — с собой унесли, — сказал он веско и добавил: — Барахло это всё… в мусор его, в мусор… А про картину отозвался ещё короче: — Мазня!
Мнение специалиста тем и ценно, что после его слов ничего себе брать уже не хочется, а чтобы дорого продать — и заикаться нечего. Оказавшаяся там Степанида дала озабоченным труженикам только на одну бутылку и стала счастливой обладательницей пупса Кена и увечной Барби. Ничего не скажешь, не возразишь — тянутся, тянутся некоторые люди к прекрасному… красному-красному… да!
Квартира Степаниды и без этой картины не так уж сильно страдала от недостатка бесполезных предметов. Но все они, будучи, скопом, кричаще безвкусными, не отличались столь яркой индивидуальностью, так как являлись обычной продукцией ширпотреба. Фаянсовые собачки, пастушки, балерины и прочие фавны из столь далёкого теперь мещанского прошлого послевоенных лет, занимали все горизонтальные поверхности, за исключением стульев, кроватей, пола и потолка. Вертикальные поверхности, в смысле — стены, в местах, свободных от окон, дверей и мебели, были завешены ковриками (как с оленями и бахромой, так и без оных) и раскрашенными гуашью чёрно-белыми фотографиями в багетовых рамках. Новая картина потеснила всё это пёстрое великолепие, заняв место трёх ковриков и шести фотографий, и подавила жизнерадостность оставшихся. Теперь, при входе в гостиную, глаз Павла не фиксировал ничего, кроме адского пламени, пожиравшего двух непристойных кукол.
Более того, картина лезла в глаза даже тогда, когда Овсюков поворачивался к ней спиной. Ну, не то, чтобы в глаза, просто он чувствовал происходящее на картине движение и видел! видел! его каким-то невероятно-боковым зрением.
А потом Степанида приволокла картину… Это была натянутая на подрамник чертовски грубая холстина («Ну и дерюга!» — мысленно изумился Павел), раскрашенная преимущественно оттенками красного цвета. Уверенные мазки кисти художника (алазариновые, бордовые, малиновые, карминовые, алые, каштановые, терракотовые и прочие красные — хоть с таблицей оттенков сверяй) составляли невероятную смесь фона, при взгляде на который Овсюков почувствовал дурноту. Его обдало серным духом, и в воздухе ощутимо запахло кипящей в котлах смолой. Адово пламя, а не фон. Персонажи на полотне тоже обаянием не отличались. Да и сюжет… сюжет выглядел… несколько необычно. Две пластмассовые куклы в непонятных между собой отношениях. То ли любовь между ними случилась, то ли — ненависть. Придурошный пупс в белых трусах со сжатыми в кулаки пальцами и протокольная голова блондинки, торчащая то ли из кружевной салфетки, то ли из расстеленного по поверхности платья. Только где та поверхность-то? Не видать… Хотя пупс отражался, будто на зеркале стоял… Но ясно же, что на самом деле он висел в воздухе, и ничего плотного под ним не имелось. Только всё тот же разноколерный красный фон — блондинка, вон, в него провалилась по самую шею… А, может, и нет у неё ничего, кроме пустой кукольной головы? Но, как и положено блондинке, она совершенно этим не огорчилась — благо, теперь ей не грозит сломать ноготь… Отвратное, в общем, полотно.
— Мама, где вы взяли такой шедевр? — поинтересовался Павел у тёщи.
— Кен и Барби после семейной разборки, да? Допекла-таки глупая кукла своего бойфренда… Степанида поморщилась, но промолчала — дыхание от переноски произведения искусства, всё же, сбилось. И то сказать — не девочка уже. Но на грузчиках сэкономила десятки две, а то и все пять — куда тем грузчикам до мадам Ружанской. Не женщина — лошадь в юбке, першерон в человеческом облике… Иначе как бы она в одиночку несла картину размером два метра на полтора, в тяжеленной вычурной раме? Эдакую мощную художественную работу под силу только Степаниде таскать — в её могучих руках да на её телесном фоне картина смотрелась почтовой маркой даже при столь приличных габаритах (картины, само собой).
Живопись досталась Ружанской случайно, мимоходом. Строители разбирали просевший флигель в одном из дворов на Малой Арнаутской и вскрыли замурованную стенную нишу, полную разного негодного хлама. Когда-то, наверное, лет около ста назад, это была роскошная дорогая обстановка чьей-то небедной квартиры. Но интенсивно обработанная крысами, она и на дрова уже не годилась. Уцелела только картина — на ней не то что следа зубов, даже помёта крысы не оставили. Пощадили или побрезговали… Или побоялись, нет?
Вызванный прорабом на исследование клада специалист из музея Западного и Восточного искусства не нашёл ничего пригодного к делу, но определил примерное время возникновения тайника.
— От революции прятали, а что поценней да полегче — с собой унесли, — сказал он веско и добавил: — Барахло это всё… в мусор его, в мусор… А про картину отозвался ещё короче: — Мазня!
Мнение специалиста тем и ценно, что после его слов ничего себе брать уже не хочется, а чтобы дорого продать — и заикаться нечего. Оказавшаяся там Степанида дала озабоченным труженикам только на одну бутылку и стала счастливой обладательницей пупса Кена и увечной Барби. Ничего не скажешь, не возразишь — тянутся, тянутся некоторые люди к прекрасному… красному-красному… да!
Квартира Степаниды и без этой картины не так уж сильно страдала от недостатка бесполезных предметов. Но все они, будучи, скопом, кричаще безвкусными, не отличались столь яркой индивидуальностью, так как являлись обычной продукцией ширпотреба. Фаянсовые собачки, пастушки, балерины и прочие фавны из столь далёкого теперь мещанского прошлого послевоенных лет, занимали все горизонтальные поверхности, за исключением стульев, кроватей, пола и потолка. Вертикальные поверхности, в смысле — стены, в местах, свободных от окон, дверей и мебели, были завешены ковриками (как с оленями и бахромой, так и без оных) и раскрашенными гуашью чёрно-белыми фотографиями в багетовых рамках. Новая картина потеснила всё это пёстрое великолепие, заняв место трёх ковриков и шести фотографий, и подавила жизнерадостность оставшихся. Теперь, при входе в гостиную, глаз Павла не фиксировал ничего, кроме адского пламени, пожиравшего двух непристойных кукол.
Более того, картина лезла в глаза даже тогда, когда Овсюков поворачивался к ней спиной. Ну, не то, чтобы в глаза, просто он чувствовал происходящее на картине движение и видел! видел! его каким-то невероятно-боковым зрением.
Страница 3 из 6
