24 августа, 1921 год... Мне давно следовало прислушаться к совету доктора Ривз и взяться за перо, чтобы хоть как-то избавиться, по крайней мере, от крошечной толики того ужаса, что сковал мое горло в прямом смысле слова, лишив меня способности говорить. Доктор говорит, что с помощью описаний случившегося со мной кошмара на бумаге я смогу избавить свой истощенный разум от надобности думать об этом, и возможно, я снова заговорю.
Добавить в моё избранное
20 мин, 42 сек 20308
Да, это был мой коллега и друг, обнаженный, в набедренной повязке и нелепыми гротескными золотыми украшениями древности. Я рассматривал его тело и не мог заставить себя посмотреть на его голову. Но вдруг по телу прошла конвульсия, и тело Эрика затряслось вместе с кушеткой во внезапном припадке. Внезапным он оказался и для доктора Майерса, так как довольная улыбка тут же сползла с его лица, и они с Редьярдом быстро передвинули кушетку в центр лаборатории.
Я не мог отвести глаз от задыхающейся бараньей головы, подавившейся своим языком и закатывающей вытаращенные желтые глаза с черным продольным зрачком. Тело дрыгало ногами и хватало руками Редьярда и доктора, пытавшихся усмирить свое создание и спасти его никчемную жизнь. Кажется, доктор кричал мне какие-то команды, я не мог разобрать, да и не хотел. Не отрывая взгляда от бараньей головы несостоявшегося божества Эрика-Хнума, я попятился прочь на ватных ногах.
Поднявшись из подвала, я обрел рассудок и, убедившись, что за мной нет погони, побежал на кухню так быстро, насколько мне позволяло мое слабое тело. На кухне я выволок кочергой тлеющие угли из очага, разлил вокруг масло и керосин, попутно обливая себя, и разбросал горящие спички. Пламя занялось быстро и, казалось, радостно, стремясь захватить и меня. Теряя остатки самообладания, на чистом адреналине я поспешил прочь из проклятого дома. По пути я сообразил закрыть и заблокировать дверь в подвал, откуда раздавались бараний рев, многоголосый звериный гам и звуки борьбы.
Нашли меня в деревне, с обгоревшей спиной, в беспамятстве и истерике.
О, как бы я хотел, чтобы то состояние беспамятства не покидало меня и по сей день«… Закончив последнее предложение, господин Гренхоуп бессильно уронил руку на кровать и откинулся на подушку. Исписанные торопливым, угловатым почерком страницы тетради перевернулись по инерции, и тетрадь упала на пол больничной палаты. Кисть нещадно болела после беспеременного письма, голова разрывалась от разбуженных воспоминаний. Но улучшение было на лицо: спустя три месяца интенсивной терапии, которая боролась с приступами истерии и панического страха при виде животных и детей, пациент мог смириться с образами своей памяти и бороться с дискомфортом. Доктор Ривз был прав: письменное изложение кошмара, произошедшего с ним, облегчило его усталую душу.»
Последний луч солнца скрылся за горизонтом, и палата погрузилась в полумрак. В комнате было тихо, и только отдаленный шум шагов и разговоров персонала и больных напоминал Гренхоупу, что он не один. Осталось дождаться обхода, ужина, и можно было отдыхать. Пациент очень надеялся, что сегодня ему не будут сниться кошмары о кровавых обрядах человеко-зверей.
В дверь деликатно постучали.
Пациент, не имея возможности откликнуться голосом, звучно постучал ложкой по тумбочке.
Дверь беззвучно отворилась, и вошли трое. Тень окна скрывала лица, но ясно подчеркивала силуэты: Гренхоуп вжался в подушку, понимая, что в этот раз бежать ему некуда. Первый человек медленно прошел к середине палаты, ведя за собой на цепи существо, когда как третий, затворив дверь, остался стоять у двери.
В сумеречной палате чуть слышно раздалось тявканье шакала.
Я не мог отвести глаз от задыхающейся бараньей головы, подавившейся своим языком и закатывающей вытаращенные желтые глаза с черным продольным зрачком. Тело дрыгало ногами и хватало руками Редьярда и доктора, пытавшихся усмирить свое создание и спасти его никчемную жизнь. Кажется, доктор кричал мне какие-то команды, я не мог разобрать, да и не хотел. Не отрывая взгляда от бараньей головы несостоявшегося божества Эрика-Хнума, я попятился прочь на ватных ногах.
Поднявшись из подвала, я обрел рассудок и, убедившись, что за мной нет погони, побежал на кухню так быстро, насколько мне позволяло мое слабое тело. На кухне я выволок кочергой тлеющие угли из очага, разлил вокруг масло и керосин, попутно обливая себя, и разбросал горящие спички. Пламя занялось быстро и, казалось, радостно, стремясь захватить и меня. Теряя остатки самообладания, на чистом адреналине я поспешил прочь из проклятого дома. По пути я сообразил закрыть и заблокировать дверь в подвал, откуда раздавались бараний рев, многоголосый звериный гам и звуки борьбы.
Нашли меня в деревне, с обгоревшей спиной, в беспамятстве и истерике.
О, как бы я хотел, чтобы то состояние беспамятства не покидало меня и по сей день«… Закончив последнее предложение, господин Гренхоуп бессильно уронил руку на кровать и откинулся на подушку. Исписанные торопливым, угловатым почерком страницы тетради перевернулись по инерции, и тетрадь упала на пол больничной палаты. Кисть нещадно болела после беспеременного письма, голова разрывалась от разбуженных воспоминаний. Но улучшение было на лицо: спустя три месяца интенсивной терапии, которая боролась с приступами истерии и панического страха при виде животных и детей, пациент мог смириться с образами своей памяти и бороться с дискомфортом. Доктор Ривз был прав: письменное изложение кошмара, произошедшего с ним, облегчило его усталую душу.»
Последний луч солнца скрылся за горизонтом, и палата погрузилась в полумрак. В комнате было тихо, и только отдаленный шум шагов и разговоров персонала и больных напоминал Гренхоупу, что он не один. Осталось дождаться обхода, ужина, и можно было отдыхать. Пациент очень надеялся, что сегодня ему не будут сниться кошмары о кровавых обрядах человеко-зверей.
В дверь деликатно постучали.
Пациент, не имея возможности откликнуться голосом, звучно постучал ложкой по тумбочке.
Дверь беззвучно отворилась, и вошли трое. Тень окна скрывала лица, но ясно подчеркивала силуэты: Гренхоуп вжался в подушку, понимая, что в этот раз бежать ему некуда. Первый человек медленно прошел к середине палаты, ведя за собой на цепи существо, когда как третий, затворив дверь, остался стоять у двери.
В сумеречной палате чуть слышно раздалось тявканье шакала.
Страница 6 из 6
