24 августа, 1921 год... Мне давно следовало прислушаться к совету доктора Ривз и взяться за перо, чтобы хоть как-то избавиться, по крайней мере, от крошечной толики того ужаса, что сковал мое горло в прямом смысле слова, лишив меня способности говорить. Доктор говорит, что с помощью описаний случившегося со мной кошмара на бумаге я смогу избавить свой истощенный разум от надобности думать об этом, и возможно, я снова заговорю.
Добавить в моё избранное
20 мин, 42 сек 20307
Заканчивая оглядывать комнату, я осознал, что его голос отдается в моей голове, ибо он рассказывал о результатах своих последних наблюдений за выжившими объектами. Пока я собирался с мыслями и прислушивался к словам доктора, мимо меня медленно прошло существо и, подойдя к доктору, попросилось на ручки. Это был тот самый ребенок-кошка, нынче с закрытой челюстью и вполне адекватно владеющим телом. По всей видимости, это была девочка, насколько можно было судить по ее длинному белому одеянию и нелепо помпезным золотым украшениям на запястьях и шее.
— Гляди, Бастет-2, это мистер Гренхоуп, он тебя не обидит, — пробормотал доктор Майерс существу на ухо. Желтые кошачьи глаза, казалось, со знанием дела немигающим взором заглядывали в самую мою душу.
— Это моя поздняя идея на самом деле, — деловито сказал доктор Майерс уже мне.
— Оперировать на человеческих детенышах, в смысле. Я решил рискнуть после того, как не удалось спасти ни одной взрослой особи, а их было немало: три Анубиса, пять Сехмет, так же погибли оба Себека, а ни один из Тотов даже не очнулся после операции. Так что я решил попробовать вырастить настоящих богов из детского состояния и в одиночку запустил этот эксперимент, который дает положительные результаты! Теперь я не допущу старых ошибок со взрослыми образцами как в прошлый раз!
Объясняя это, он передал девочку на руки Редьярду, отодвинул ширму, и моему взору открылась картина с поражающей реалистичностью воспроизведенная из повседневности ада: в небольшой клетке для животных возилось несколько искалеченных уродцев, они трогали и рассматривали друг друга, будто общались, и даже дрались, с той легкой свирепостью, с которой дерутся настоящие дети. Среди них я разглядел двух шакалов, одну львицу, двух ибисов и одного сокола. По всей видимости, именно на птицах доктор тестировал свою формулу роста, потому что головы пропорционального большого размера сидели на маленьких человеческих плечиках.
В углу клетки сидело еще одно несчастное существо, и ужас и горе разорвали мое сердце при виде его: это был мальчик лет пяти с отсутствующим видом глядящий сквозь копошащихся в сторонке богов. Сбоку от тела по полу были распластаны слишком большие для худенького тельца птичьи крылья, обе ноги были ампутированы ниже колена, и вместо человеческих голеней к потемневшим культяпкам были неаккуратно пришиты две мощные, тонкие птичьи ноги с крупными когтистыми лапами. Прооперированные места явно были заражены, и, судя по нездоровому цвету лица и кровотечению из ушей, можно было смело сказать, что существо медленно умирало.
Я бросился к клетке и в исступлении схватился за ее прутья, ибо я не мог отбросить мысли о том, что это был ребенок, с человеческой головой и лицом, на котором медленно проступал отпечаток длани смерти. В своем молчаливом отчаянии я не заметил, как остальные, уже нечеловеческие существа со звериными головами, более энергичные и здоровые с виду встали передо мной, позабыв все свои игры и будто с удивлением рассматривая пришельца, и закрыли от меня умирающего мальчика-птицу. Я не знаю, что именно я испытывал в тот момент, разглядывая эти звериные морды, в глазах которых проступало нечто вроде молчаливого упрека, но поддавшись чувственному порыву, я пропустил момент, когда один из них, злобного вида маленький шакал, зарычав, сильно укусил меня за руку, и в мои уши полился звериный шум, издаваемый в радостном экстазе толпой искусственных уродцев.
В шоке, я отпрыгнул от клетки, прижимая кровоточащую руку к груди, и, впав в безудержное бешенство, схватил доктора за грудки и хорошенько тряхнул, мысленно извергая тонны проклятий, а на деле — жалкие хрипы. Тут же я почувствовал железную хватку трупа за шиворот: Редьярд поднял меня в воздух за ворот халата, и я стал задыхаться. Доктор Майерс чинно поправил свой халат и, глядя на меня снизу, медленно проговорил:
— Вы совершаете отчаянную глупость, мой друг, если проявляете такое неуважение к моему труду. Вам предстоит узреть всего лишь одно, последнее, и на данный момент, самое мое удачное творение. Во имя науки, вспомните свою яростную страсть к знаниям или хотя бы жажду к жизни, прежде чем я поставлю перед вами выбор: работать со мной или… — он замолчал и жестом приказал Редьярду отпустить меня.
Откашлявшись и выпрямившись, я не придумал ничего лучшего, чем увидеть то, что мне хотели показать. Только сейчас я заметил, что на кушетке, отодвинутой подальше от света, под белоснежной простыней лежало тело. Я похолодел, в голове застучала кровь. Я знал, кто там, я же догадался, как именно «работал» на доктора Эрик, когда он поднялся ко мне, прикованному, в комнату… Ноги отказывались держать меня, и мне пришлось опереться о стеллаж с крокодильей головой.
Я не мог отвести взгляд от белого силуэта, в то время как Редьярд подошел к нему и аккуратно убрал покрывало.
Тело Эрика оставалось неподвижно.
— Гляди, Бастет-2, это мистер Гренхоуп, он тебя не обидит, — пробормотал доктор Майерс существу на ухо. Желтые кошачьи глаза, казалось, со знанием дела немигающим взором заглядывали в самую мою душу.
— Это моя поздняя идея на самом деле, — деловито сказал доктор Майерс уже мне.
— Оперировать на человеческих детенышах, в смысле. Я решил рискнуть после того, как не удалось спасти ни одной взрослой особи, а их было немало: три Анубиса, пять Сехмет, так же погибли оба Себека, а ни один из Тотов даже не очнулся после операции. Так что я решил попробовать вырастить настоящих богов из детского состояния и в одиночку запустил этот эксперимент, который дает положительные результаты! Теперь я не допущу старых ошибок со взрослыми образцами как в прошлый раз!
Объясняя это, он передал девочку на руки Редьярду, отодвинул ширму, и моему взору открылась картина с поражающей реалистичностью воспроизведенная из повседневности ада: в небольшой клетке для животных возилось несколько искалеченных уродцев, они трогали и рассматривали друг друга, будто общались, и даже дрались, с той легкой свирепостью, с которой дерутся настоящие дети. Среди них я разглядел двух шакалов, одну львицу, двух ибисов и одного сокола. По всей видимости, именно на птицах доктор тестировал свою формулу роста, потому что головы пропорционального большого размера сидели на маленьких человеческих плечиках.
В углу клетки сидело еще одно несчастное существо, и ужас и горе разорвали мое сердце при виде его: это был мальчик лет пяти с отсутствующим видом глядящий сквозь копошащихся в сторонке богов. Сбоку от тела по полу были распластаны слишком большие для худенького тельца птичьи крылья, обе ноги были ампутированы ниже колена, и вместо человеческих голеней к потемневшим культяпкам были неаккуратно пришиты две мощные, тонкие птичьи ноги с крупными когтистыми лапами. Прооперированные места явно были заражены, и, судя по нездоровому цвету лица и кровотечению из ушей, можно было смело сказать, что существо медленно умирало.
Я бросился к клетке и в исступлении схватился за ее прутья, ибо я не мог отбросить мысли о том, что это был ребенок, с человеческой головой и лицом, на котором медленно проступал отпечаток длани смерти. В своем молчаливом отчаянии я не заметил, как остальные, уже нечеловеческие существа со звериными головами, более энергичные и здоровые с виду встали передо мной, позабыв все свои игры и будто с удивлением рассматривая пришельца, и закрыли от меня умирающего мальчика-птицу. Я не знаю, что именно я испытывал в тот момент, разглядывая эти звериные морды, в глазах которых проступало нечто вроде молчаливого упрека, но поддавшись чувственному порыву, я пропустил момент, когда один из них, злобного вида маленький шакал, зарычав, сильно укусил меня за руку, и в мои уши полился звериный шум, издаваемый в радостном экстазе толпой искусственных уродцев.
В шоке, я отпрыгнул от клетки, прижимая кровоточащую руку к груди, и, впав в безудержное бешенство, схватил доктора за грудки и хорошенько тряхнул, мысленно извергая тонны проклятий, а на деле — жалкие хрипы. Тут же я почувствовал железную хватку трупа за шиворот: Редьярд поднял меня в воздух за ворот халата, и я стал задыхаться. Доктор Майерс чинно поправил свой халат и, глядя на меня снизу, медленно проговорил:
— Вы совершаете отчаянную глупость, мой друг, если проявляете такое неуважение к моему труду. Вам предстоит узреть всего лишь одно, последнее, и на данный момент, самое мое удачное творение. Во имя науки, вспомните свою яростную страсть к знаниям или хотя бы жажду к жизни, прежде чем я поставлю перед вами выбор: работать со мной или… — он замолчал и жестом приказал Редьярду отпустить меня.
Откашлявшись и выпрямившись, я не придумал ничего лучшего, чем увидеть то, что мне хотели показать. Только сейчас я заметил, что на кушетке, отодвинутой подальше от света, под белоснежной простыней лежало тело. Я похолодел, в голове застучала кровь. Я знал, кто там, я же догадался, как именно «работал» на доктора Эрик, когда он поднялся ко мне, прикованному, в комнату… Ноги отказывались держать меня, и мне пришлось опереться о стеллаж с крокодильей головой.
Я не мог отвести взгляд от белого силуэта, в то время как Редьярд подошел к нему и аккуратно убрал покрывало.
Тело Эрика оставалось неподвижно.
Страница 5 из 6
