24 августа, 1921 год... Мне давно следовало прислушаться к совету доктора Ривз и взяться за перо, чтобы хоть как-то избавиться, по крайней мере, от крошечной толики того ужаса, что сковал мое горло в прямом смысле слова, лишив меня способности говорить. Доктор говорит, что с помощью описаний случившегося со мной кошмара на бумаге я смогу избавить свой истощенный разум от надобности думать об этом, и возможно, я снова заговорю.
Добавить в моё избранное
20 мин, 42 сек 20306
Это был гибрид, урод, невероятное отродье больной фантазии и искусных рук хирурга, существо с кошачьей головой, пришитой с ювелирной точностью к тельцу ребенка лет четырех. Слова вместе с рвотой застряли у меня в глотке.
Кошачья челюсть упала ребенку на грудь, будто голова еще не совсем соображала, как контролировать старые и новые части тела, с острых зубов медленно капала набиравшаяся слюна.
— Это всего лишь репетиция. Мы давно научились оживлять маленьких богов, — почти с нежностью сказал доктор Майерс, внимательно глядя на свое кошмарное создание. Его руки безвольно висели вдоль туловища, а зад периодически дергался из стороны в сторону, будто кошка, управлявшая телом, пыталась недовольно помахать несуществующим хвостом.
— Правда, ни один экземпляр долго не прожил и не вырос, как мы того хотели, хотя Редьярд в своей комнате следит за моими недавними питомцами, и, знаешь, Гренхоуп, они показывают положительную динамику.
С этими словами я бессильно обрушился в глубокий обморок.
Очнулся я под вечер, судя по полумраку нашей бывшей общей комнаты с Эриком. Прокрутив кошмар в голове, я понял, что это был не сон, что Эрика по-прежнему нет, что это не он, а Редьярд возится с чем-то у окна. Я позвал его, но как и прежде, не получил ответа. Я разозлился и, несмотря на отсутствие сил, встал с кровати и сделал пару шагов по направлению к нему. Видимо, отреагировав на шум, Редьярд чинно развернулся и двинулся ко мне. Я был так зол, что намеревался вытрясти из старика душу, чтобы он ответил мне хоть на один вопрос, но совершенно с неожиданной дьявольской силой этот хилый старик сжал мои предплечья, поднял над полом и буквально закинул обратно в кровать. В тот момент, прежде чем повиснуть в воздухе в руках старика, я оказался достаточно близко, чтобы заглянуть в его темные глаза, ловко укрытые седыми кустистыми бровями. Вот только в полете в сторону кровати я осознал, что там, куда я заглянул, не было глаз. Не было вообще ничего.
То ли от душевного стресса, то ли от возможного удара головой, я снова потерял сознание и очнулся только через несколько дней, как мне показалось. Солнце светило в окно комнаты, будто бы все ужасные картины увиденного были всего лишь плодом моего утомленного разума, а в доме стояла звонкая тишина, будто кроме меня здесь никого и не было. Я попытался встать, но обнаружил, что крепко прикован к кровати. Не привязан и не пристегнут, а именно прикован стальными скобами довольно тесными и прочными к самому каркасу металлической кровати. Меня сковал ужас, и крик застрял в горле. Я попытался собраться с силами и вновь закричать, но понял, что причина немоты не ужас и не страх, а физическая неспособность издать хоть стон. И тогда я позволил себе залиться слезами отчаяния.
Солнце уже клонилось к закату, когда я услышал шаги за дверью. Еще через какое-то время зашел доктор Майерс в необычайно приподнятом настроении и Редьярд за ним как всегда в своей, как теперь оказалось, совсем не метафоричной манере живого мертвеца. Доктор Майерс, мой гений и вдохновитель, мой ужас и губитель, сел рядом с кроватью на стул и с отеческой заботой спросил меня о моем самочувствии и пообещал вернуть мне мой голос и свободу при определенных условиях. На мой кивок в сторону кровати Эрика, доктор ухмыльнулся.
— Не беспокойся, мой мальчик. Мистер Уайтфол работает, ты даже не представляешь, какую сложную работу он выполняет! И выполняет восхитительно успешно, мой дорогой! — я никогда прежде не слышал такой радости в голосе доктора. И то, что Эрик, как оказалось, жив и в порядке, притом еще и занят работой в лаборатории, не вселило в меня никакого облегчения или радости: мне совсем не показалось, что он работал в том смысле, в котором это следовало понимать в первую очередь.
Редьярд вколол мне какой-то раствор и случайно прикоснулся пальцами к моей коже. От его мертвенного прикосновения крик снова застрял у меня в горле, разрывая голову на куски, потому что это было ледяное, потусторонне прикосновение давно остывшего тела.
Раствор, видимо, лишил меня воли, потому что я с трудом помню, как меня освободили, одели, привели в порядок и отвели вниз, но я точно осознаю, что самовольно отказался от какого-либо сопротивления. Пообвыкнув к своему нынешнему состоянию, снова погрузившись в лабораторную атмосферу, я, наконец, с практически полным осознанием происходящего оглядел лабораторию. Пока я был недееспособен, доктор, видимо, много работал и готовил материал для своих богомерзких, тошнотворных экспериментов. На некогда пустовавших стеллажах и полках стояли достаточно вместительные прозрачные емкости с головами шакалов, змей, птиц и кошек, естественного размера и увеличенные благодаря формуле доктора, тестируемой им ранее. А в отдельном аквариуме покоилась голова небольшого крокодила. Прибавилось хирургических инструментов, и общая площадь лаборатории уменьшилась из-за выставленной за спиной доктора ширмы.
Кошачья челюсть упала ребенку на грудь, будто голова еще не совсем соображала, как контролировать старые и новые части тела, с острых зубов медленно капала набиравшаяся слюна.
— Это всего лишь репетиция. Мы давно научились оживлять маленьких богов, — почти с нежностью сказал доктор Майерс, внимательно глядя на свое кошмарное создание. Его руки безвольно висели вдоль туловища, а зад периодически дергался из стороны в сторону, будто кошка, управлявшая телом, пыталась недовольно помахать несуществующим хвостом.
— Правда, ни один экземпляр долго не прожил и не вырос, как мы того хотели, хотя Редьярд в своей комнате следит за моими недавними питомцами, и, знаешь, Гренхоуп, они показывают положительную динамику.
С этими словами я бессильно обрушился в глубокий обморок.
Очнулся я под вечер, судя по полумраку нашей бывшей общей комнаты с Эриком. Прокрутив кошмар в голове, я понял, что это был не сон, что Эрика по-прежнему нет, что это не он, а Редьярд возится с чем-то у окна. Я позвал его, но как и прежде, не получил ответа. Я разозлился и, несмотря на отсутствие сил, встал с кровати и сделал пару шагов по направлению к нему. Видимо, отреагировав на шум, Редьярд чинно развернулся и двинулся ко мне. Я был так зол, что намеревался вытрясти из старика душу, чтобы он ответил мне хоть на один вопрос, но совершенно с неожиданной дьявольской силой этот хилый старик сжал мои предплечья, поднял над полом и буквально закинул обратно в кровать. В тот момент, прежде чем повиснуть в воздухе в руках старика, я оказался достаточно близко, чтобы заглянуть в его темные глаза, ловко укрытые седыми кустистыми бровями. Вот только в полете в сторону кровати я осознал, что там, куда я заглянул, не было глаз. Не было вообще ничего.
То ли от душевного стресса, то ли от возможного удара головой, я снова потерял сознание и очнулся только через несколько дней, как мне показалось. Солнце светило в окно комнаты, будто бы все ужасные картины увиденного были всего лишь плодом моего утомленного разума, а в доме стояла звонкая тишина, будто кроме меня здесь никого и не было. Я попытался встать, но обнаружил, что крепко прикован к кровати. Не привязан и не пристегнут, а именно прикован стальными скобами довольно тесными и прочными к самому каркасу металлической кровати. Меня сковал ужас, и крик застрял в горле. Я попытался собраться с силами и вновь закричать, но понял, что причина немоты не ужас и не страх, а физическая неспособность издать хоть стон. И тогда я позволил себе залиться слезами отчаяния.
Солнце уже клонилось к закату, когда я услышал шаги за дверью. Еще через какое-то время зашел доктор Майерс в необычайно приподнятом настроении и Редьярд за ним как всегда в своей, как теперь оказалось, совсем не метафоричной манере живого мертвеца. Доктор Майерс, мой гений и вдохновитель, мой ужас и губитель, сел рядом с кроватью на стул и с отеческой заботой спросил меня о моем самочувствии и пообещал вернуть мне мой голос и свободу при определенных условиях. На мой кивок в сторону кровати Эрика, доктор ухмыльнулся.
— Не беспокойся, мой мальчик. Мистер Уайтфол работает, ты даже не представляешь, какую сложную работу он выполняет! И выполняет восхитительно успешно, мой дорогой! — я никогда прежде не слышал такой радости в голосе доктора. И то, что Эрик, как оказалось, жив и в порядке, притом еще и занят работой в лаборатории, не вселило в меня никакого облегчения или радости: мне совсем не показалось, что он работал в том смысле, в котором это следовало понимать в первую очередь.
Редьярд вколол мне какой-то раствор и случайно прикоснулся пальцами к моей коже. От его мертвенного прикосновения крик снова застрял у меня в горле, разрывая голову на куски, потому что это было ледяное, потусторонне прикосновение давно остывшего тела.
Раствор, видимо, лишил меня воли, потому что я с трудом помню, как меня освободили, одели, привели в порядок и отвели вниз, но я точно осознаю, что самовольно отказался от какого-либо сопротивления. Пообвыкнув к своему нынешнему состоянию, снова погрузившись в лабораторную атмосферу, я, наконец, с практически полным осознанием происходящего оглядел лабораторию. Пока я был недееспособен, доктор, видимо, много работал и готовил материал для своих богомерзких, тошнотворных экспериментов. На некогда пустовавших стеллажах и полках стояли достаточно вместительные прозрачные емкости с головами шакалов, змей, птиц и кошек, естественного размера и увеличенные благодаря формуле доктора, тестируемой им ранее. А в отдельном аквариуме покоилась голова небольшого крокодила. Прибавилось хирургических инструментов, и общая площадь лаборатории уменьшилась из-за выставленной за спиной доктора ширмы.
Страница 4 из 6
