Мы слабо представляли себе туманное слово «верность». Для большинства из нас за всю жизнь оно так и не обрело значения. Еще меньше значили давние клятвы, которые когда-то дали наши предки по уже не имеющим никакого значения причинам…
Добавить в моё избранное
21 мин, 32 сек 16855
Обеты умирают вместе с теми, кто их дает, стоит одному поколению сменить другое. Только наивные романтики и бродячие трубадуры верят в ту святую верность, что навечно связывает семьи господина и его вассалов. Но ни один из нас не был ни мечтателем, ни трубадуром. Впрочем, Олаф, кажется, умел слагать баллады, а я сам неплохо играл на флейте, приманивая чарующими звуками светлячков на привалах. Помню, как часто мне доставалось за это от Левого генерала лорда Освальда, нашего сюзерена. Не знаю, по его ли случайно оброненному слову ко мне, потомственному дворянину и рыцарю, прицепилась обидная кличка «пастух», или, может, кто-то еще из тех моих спутников, кого моя ночная игра вырвала из сна, с досады заклеймил меня им, но всякий раз слыша оклик «Эй, пастух!», я невольно вздрагивал, пытаясь подавить какое-то противно-скользкое чувство, которое как змея в траве пряталось в глубине моей души. Отвечать и ввязываться в ссоры, вызывая на себя гнев товарищей и высокомерную немилость сюзерена, мне претило.
Многие из тех, кто так называл меня, сами были происхождения незнатного, как, впрочем, большинство людей милорда Освальда. Каждый из них следовал за ним по своей причине: кто-то здесь был из-за денег, кто-то из-за положения в обществе (все-таки, наш сюзерен был дальнем родственником короля, и многие надеялись с его помощью пробраться ко двору Его Величества), кто-то из-за славы (ведь в свои 20 с небольшим Освальд сумел уже успел стать первым мечом королевства). Я же… о, у меня была самая заурядная и самая возвышенная причина из всех возможных, — женщина. Леди Сорвенна. Лик, который я видел всего лишь раз на празднестве в честь именин короля и который теперь стал огненным оттиском на моем сердце. Но мне никогда особенно не везло в делах любовных. Моя прекрасная леди принадлежала другому мужчине, а мой сюзерен разделял мои нежные чувства к ней, так что даже при самом удачном раскладе карт судьбы я оставался ни с чем. И все же, когда Освальд объявил, что он собирается вторгнуться в замок Раниндейла, где со своим мужем обитало прекрасное видение из моих ночных кошмаров, я без колебаний последовал за ним в стремлении хотя бы еще раз взглянуть на ту, что вызывала во мне звенящую тоску и небесное счастье.
Освальд был человеком дела, поэтому в отличие от меня самого, предпочитал не придаваться бесполезным грезам и просыпаться каждое утро с мыслью о том, что именно сейчас, когда я открою глаза, передо мной предстанет самый страшный кошмар, из всех, мной когда-либо виденных, — реальность. Освальд предпочитал реальность грезам, а если уж ему и доводилось грезить о чем-то, то неукротимая его натура никак не соглашалась довольствоваться одними мечтами и со всей страстью деятельного человека стремилась воплотить эти мечты в жизнь, и как можно скорее. Поэтому узнав о том, что леди Сорвенна томится в плену замужества в высоком замке Раниндейла, что расположен неподалеку от брошенной Башни Колдунов, он тут же собрал отряд и бросился ее спасать, не потрудившись даже спросить у леди, ждет ли она его и хочет ли избавиться от мужа.
Мы пустились в путь поздним вечером и передвигались тихо, стараясь производить как можно меньше шума. Небольшой отряд, человек в десять, мы могли рассчитывать только на внезапное и стремительное вторжение и такой же отход с прекрасной леди в качестве трофея. Мне этот план сразу не понравился, ибо от него за добрых полмили веяло безумием. Но господин был непреклонен, как всегда, и мне ничего не оставалось, как забыть о доводах рассудка и постараться выжить и спасти и прекрасную леди, и своего буйного сюзерена от того, что ждало их в Раниндейле.
Ночь была негостеприимно темной и глухой. Огромный купол неба над нами был словно покрыт едким черным дымом, из-за которого едва пробивалось бледное и чуть дрожащее сияние луны. Сами звуки, коих было немного: редкий крик полуночной птицы, тоскливо зовущей того, кто никогда уже не откликнется, тонкий, натянутый, как струна, звон упряжи, почти призрачное дыхание лошадей, да потрескивание факела в руках Олафа, — казались потусторонними, доносящимися до нас из другого мира, о котором нам ничего не известно. Когда мы пересекали перекресток, факел вспыхнул особенно ярко, выхватывая из тьмы огромный темный силуэт, громаду, возвышавшуюся перед нами на горизонте — Башню Колдунов. Это древнее зловещее строение щерилось на нас несколькими рядами лестниц-зубов, словно надсмехаясь над дерзкими людишками, собравшимися потревожить его вековой покой, охраняемый мириадами душ мертвых колдунов. Олаф хмыкнул, и я краем глаза заметил, как его пальцы сложились в знак, отгоняющий демонов. Неожиданно, что ни говори! Олаф никогда не был суеверным, напротив, он жестоко высмеивал Вельта, когда тот шарахался от черных кошек, а потом за костром рассказывал всем о том, что именно в этих тварей чаще всего вселяются злые духи. Черные кошки, как говорил Вельт, от рождения слепы и им нужны глаза человека, чтобы обрести зрение, поэтому в полнолуние, когда их сила достигает своего предела, кошки выходят на охоту за людьми.
Многие из тех, кто так называл меня, сами были происхождения незнатного, как, впрочем, большинство людей милорда Освальда. Каждый из них следовал за ним по своей причине: кто-то здесь был из-за денег, кто-то из-за положения в обществе (все-таки, наш сюзерен был дальнем родственником короля, и многие надеялись с его помощью пробраться ко двору Его Величества), кто-то из-за славы (ведь в свои 20 с небольшим Освальд сумел уже успел стать первым мечом королевства). Я же… о, у меня была самая заурядная и самая возвышенная причина из всех возможных, — женщина. Леди Сорвенна. Лик, который я видел всего лишь раз на празднестве в честь именин короля и который теперь стал огненным оттиском на моем сердце. Но мне никогда особенно не везло в делах любовных. Моя прекрасная леди принадлежала другому мужчине, а мой сюзерен разделял мои нежные чувства к ней, так что даже при самом удачном раскладе карт судьбы я оставался ни с чем. И все же, когда Освальд объявил, что он собирается вторгнуться в замок Раниндейла, где со своим мужем обитало прекрасное видение из моих ночных кошмаров, я без колебаний последовал за ним в стремлении хотя бы еще раз взглянуть на ту, что вызывала во мне звенящую тоску и небесное счастье.
Освальд был человеком дела, поэтому в отличие от меня самого, предпочитал не придаваться бесполезным грезам и просыпаться каждое утро с мыслью о том, что именно сейчас, когда я открою глаза, передо мной предстанет самый страшный кошмар, из всех, мной когда-либо виденных, — реальность. Освальд предпочитал реальность грезам, а если уж ему и доводилось грезить о чем-то, то неукротимая его натура никак не соглашалась довольствоваться одними мечтами и со всей страстью деятельного человека стремилась воплотить эти мечты в жизнь, и как можно скорее. Поэтому узнав о том, что леди Сорвенна томится в плену замужества в высоком замке Раниндейла, что расположен неподалеку от брошенной Башни Колдунов, он тут же собрал отряд и бросился ее спасать, не потрудившись даже спросить у леди, ждет ли она его и хочет ли избавиться от мужа.
Мы пустились в путь поздним вечером и передвигались тихо, стараясь производить как можно меньше шума. Небольшой отряд, человек в десять, мы могли рассчитывать только на внезапное и стремительное вторжение и такой же отход с прекрасной леди в качестве трофея. Мне этот план сразу не понравился, ибо от него за добрых полмили веяло безумием. Но господин был непреклонен, как всегда, и мне ничего не оставалось, как забыть о доводах рассудка и постараться выжить и спасти и прекрасную леди, и своего буйного сюзерена от того, что ждало их в Раниндейле.
Ночь была негостеприимно темной и глухой. Огромный купол неба над нами был словно покрыт едким черным дымом, из-за которого едва пробивалось бледное и чуть дрожащее сияние луны. Сами звуки, коих было немного: редкий крик полуночной птицы, тоскливо зовущей того, кто никогда уже не откликнется, тонкий, натянутый, как струна, звон упряжи, почти призрачное дыхание лошадей, да потрескивание факела в руках Олафа, — казались потусторонними, доносящимися до нас из другого мира, о котором нам ничего не известно. Когда мы пересекали перекресток, факел вспыхнул особенно ярко, выхватывая из тьмы огромный темный силуэт, громаду, возвышавшуюся перед нами на горизонте — Башню Колдунов. Это древнее зловещее строение щерилось на нас несколькими рядами лестниц-зубов, словно надсмехаясь над дерзкими людишками, собравшимися потревожить его вековой покой, охраняемый мириадами душ мертвых колдунов. Олаф хмыкнул, и я краем глаза заметил, как его пальцы сложились в знак, отгоняющий демонов. Неожиданно, что ни говори! Олаф никогда не был суеверным, напротив, он жестоко высмеивал Вельта, когда тот шарахался от черных кошек, а потом за костром рассказывал всем о том, что именно в этих тварей чаще всего вселяются злые духи. Черные кошки, как говорил Вельт, от рождения слепы и им нужны глаза человека, чтобы обрести зрение, поэтому в полнолуние, когда их сила достигает своего предела, кошки выходят на охоту за людьми.
Страница 1 из 6
