Сикхарт

Они путешествуют стаей, настигая одинокого путника, они с удивительной силой опрокидывают его навзничь и выгрызают его зрачки, оставляя только пустые глазницы. Мне всегда становилось не по себе от рассказа Вельта. И дело было не столько в том, что он говорил, сколько в том, как он вел рассказ. В такие минуты он сам казался диким оборотнем: его длинная грива спутанных черных волос развивалась, в глазах метались отблески рыжего пламени от костра, а по узловатым пальцам скользили тени, делая их похожими на когти. Невольно поверишь и в оборотней-кошек, глядя на такое. Он говорил о том, что стая не останавливалась на этом. Обретя человечье зрение, кошки хотели большего — они жаждали чувствовать, как человек и думать, как человек, а для этого им нужно было человеческое сердце и мозг. На этом моменте обычно приходил Олаф, и усмехаясь в усы, бросал нам какую-то небрежно-грубую шутку, которую мои недалекие собратья по оружию заглатывали, как рыба наживку, и только у меня все еще что-то напряженно звенело внутри, отзываясь на каждый шорох и тень.

Я повернулся к Олафу, оглядев его могучую фигуру.

— Скажи мне, Олаф, что за история у этой Башни? — спросил я, подъезжая к нему и приноравливая ход своего жеребца к его гнедому мерину.

— То долго сказывать… — протянул он, — но ежели по сути, то был здесь раньше колдовской Орден. Со всей округи к здешним колдунам ходили за подмогой. Ну у кого там дитятко заболело, или в хозяйстве бес завелся, — поля жжет, ясное дело — к колдуну. Так вот и было, пока не случилось несчастье — у тамошнего старшего колдуна был сын — жутко до знаний охоч. Так вот он когда ихние книжки учил, до того доучился, что впустил в мир жутких тварей — говорят, какие-то ворота там открыл, они и повылазили все. Ну и колдуны из ордена все полегли в борьбе с чудищами, а последние из них ритуалом каким-то врата эти самые и закрыли.

Дальше ехали в молчании. Только меня неотступно, как тень, преследовала мысль о том, что будет, если Врата снова откроются. Ведь теперь у нас не осталось ни одного колдуна, который смог бы защитить людей от нездешнего зла, — все они канули в небытие вместе с этой величественной, полуразрушенной башней, что так притягивала меня. Я с удивлением отметил, что всюду, куда бы я ни посмотрел, мой взгляд неизменно сталкивался с ее мрачными и довлеющими очертаниями, а она словно знала об этом, и усмехалась, приговаривая «Некуда тебе от меня бежать, Грендель, некуда».

До самого замка мы добрались уже далеко за полночь, когда ночная тьма и тишь полностью вступили в свои права. Освальд велел потушить все факелы еще на повороте к замку. Я тогда прощально оглянулся на Башню и не без некоторого злорадства подумал, что теперь ее призрак не будет мучить меня своими неразгаданными тайнами.

Мой сюзерен шел впереди нас, осторожно ведя свою пегую лошадь под уздцы. Лошадь его ступала по влажной от росы траве медленно и неторопливо, плавно, как призрак, и он сам казался проводником из этого мира в мир иной. Он приказал нам остановиться и ждать его у восточной глухой стены замка, пока они с Левым генералом и еще несколькими людьми отправятся за леди. Я спешился и с должным почтением забрал поводья его лошади.

Минуты ожидания текли медленно, как смола по дереву. Луна совсем скрылась в черном чаду облаков, и я невольно поискал глазами башню с ее одновременно пугающим и разжигавшим пламенное любопытство силуэтом. И тут я впервые увидел его. Одинокая светящаяся фигура в белых одеждах медленно плыла над пригнувшейся под ветром травой. По направлению к нам. От Башни. Я хотел окликнуть товарищей, показать им его, но слова застряли у меня в горле, и тишина плотным жгутом обвила шею, вырвав голос, как язык у колокола. Я не мог произнести ни слова, товарищи мои стояли в нескольких шагах от меня, но их взгляды были обращены к стенам замка, и только я неотрывно следил за приближением чужака. Длинные бледно-золотые волосы мужчины развивались на ветру, свободный белый балахон широкими складками спускался в траву. Мой взгляд упал на подол его балахона, но там, где у идущего такой медленной и величавой походкой человека должны были быть ступни, приминающие траву, у незнакомца были лишь полы одежды, которые напоминали по форме расплавленный воск, что растекаясь принял форму незавершенных капель. И по всей дороге, везде, где бы он ни ступал, за ним тянулся длинный след из почерневших и искореженных, словно обожженных, трав.

Он остановился напротив меня, и его застывшие бесцветные глаза минуту-другую вглядывались в мое лицо. Мне казалось тогда, что передо мной Великий Судья, что согласно Культу Равновесия ведет диалог с душой каждого человека у последнего порога его жизни. И мне стало страшно, ибо мне было рано еще умирать, — нечем было оправдать своего существования на земле, ничего еще не было совершено мной, ничего не начато. А глаза его не отпускали, они, словно гвозди, вонзались в мою незащищенную плоть, и взгляд их слепил больше солнца.