Когда снежинки станут разными

По медовой поверхности начало расплываться дегтярное пятно.

— При чём здесь обезьяны?

— Может, и снежинки раз в сто миллионов лет бывают одинаковыми.

Клавдия Васильевна решила поставить в дискуссии точку.

— Не бывают. Дневник мне на стол, Балестин.

К сожалению, нельзя было влепить строптивцу большую жирную двойку, в первом классе оценок не ставили. Но Клавдия Васильевна с удовольствием подмахнула размашистым почерком замечание на полстраницы, где родителям было сообщено и о препирательстве с учителем, и об отказе участвовать в школьном празднике, и о рассеянности и невнимательности на уроках.

Клавдия Васильевна перечитала замечание и почти наяву услыхала, как где-то далеко удовлетворенно вздохнула отомщённая Элина Солнечная.

— Талантливый, но сложный ребёнок, — комментировала она потом в учительской.

— Мне кажется, родители мальчика несколько увлеклись преждевременной известностью сына и пустили его воспитание на самотёк.

— На самом деле ей хотелось выразиться по-другому, но Клавдия Васильевна хорошо помнила, что Балестин в некотором роде директорский протеже. Арабскую поговорку про то, что уши мальчика — на его спине, она предпочла оставить при себе.

День рождения отца отмечался в воскресенье, за неделю до Нового года. Гости являлись заснеженными и со смехом отряхивались на лестничной площадке, прежде чем войти в квартиру.

В числе последних пришёл Громов — папин друг ещё со школы. Громов был археологом, и Лёша склонялся к тому, что он тоже, пожалуй, хочет стать археологом.

(— А поэтом? — спрашивали хором бабушки.

— Разве ты не хочешь стать поэтом?

А поэтом Лёша хотел быть для себя самого. Ну, ещё для своей семьи, для Тани Марченко из его класса и ещё для Нины Елистратьевны — детсадовской нянечки, которая умела слушать Лёшины стихи как никто другой.) — Даров, вундеркинд, — Громов шагнул в Лёшину комнату и протянул ладонь-лопату.

— Как успехи?

Лёша Громова любил, поэтому ладонь потряс, вундеркинда пропустил мимо ушей, а успехами похвастался:

— А нас на физкультуре учили на мостик становиться, и ещё я умею ругаться по-филиппински.

— Тоже на физкультуре научили?

Лёша и Громов обменялись понимающими ухмылками — двое мужчин, понимающих толк в хорошей шутке.

— Не-е, — сказал Лёша, — это не на физкультуре. Это Вовка Шишкин научил. У них горничная — филиппинка.

— Ишь ты… Горничная-филиппинка… Я, может, тоже хочу.

Лёша пожал плечами.

— У Вовкиного папы бизнес. Он кошачий корм делает.

Громов горестно поднял брови домиком.

— Эх, а я, дурень, в археологи пошёл… Сижу теперь, как тютя, без горничной-филиппинки. Это где ж надо учиться, чтоб потом кошачий корм делать?

Лёша снова пожал плечами.

— Я не знаю. Может, надо просто кошек любить?

— Или не любить… — задумчиво предположил Громов.

— Не переживай, Громов, я тоже лучше в археологи пойду, — утешил его Лёша.

— Без горничной лучше. Вовка говорит, она ругается, когда он в ботинках по ковру ходит.

— А-а… Вот так он и научился?

— Ну да.

Громов призадумался, потом махнул рукой.

— А ну его к лешему. Я ведь много чего могу, не только в ботинках по ковру… филиппинских ругательств может не хватить. Решено, остаюсь в археологах. И, кстати… папане твоему одну штуку нёс. Загадочная вещь. Но отдам тебе — как будущему коллеге.

Он ушёл в прихожую и вскоре вернулся с коробкой в руках. На коробке был изображён чайник из чёрной пластмассы.

— У нас есть, — сказал Лёша.

— Только зелёный.

— Ха! — сказал Громов.

Он осторожно достал из коробки нечто, упакованное в газеты, и поставил на письменный стол. Когда газетные одёжки были сняты, Лёша увидел странную вещь, сразу пленившую его сердце.

Из основания — застывшей лужицы свинца — тянулись тонкие изогнутые проволоки, которые сплетались в прихотливый узор, идущий по спирали, и образовывали объём, очертаниями отдалённо напоминавший ёлку, растущую комлем вверх. Меж проволок в пёстром беспорядке были закреплены разнообразные предметы — несколько кривоватых, изъеденных временем монет, кусочки оплавленного металла, пузатый глиняный человечек с растопыренными руками и ногами, бусины из стекла, пёрышки, морская галька, какие-то щепочки, с виду тоже обкатанные морем.

— Этим летом в Терчи на барахолке купил, просто не смог пройти мимо, — пояснил Громов подошедшему Балестину-старшему.

— Колоритный дедок продавал, чистый Мафусаил — прокопченный как мумия и глухой как тетеря. Не думаю, что он автор сего… арт-объекта. Монеты барахляные, а фигурка ничего. Гляньте, будто в скафандре. Так и не допытался, откуда дровишки. Впрочем, ты знаешь, там каждый второй втихаря копает.

Отец кивнул.