Когда снежинки станут разными

Когда Лёшины родители были студентами, они подрабатывали летом в археологических экспедициях, куда их пристраивал Громов. «Мы и тебя, Лёшка, из Терченской степи привезли, с Алессандровского кургана», — обмолвился как-то папа. Мама покраснела и сделала папе страшные глаза, но потом лица у родителей сделались такими, будто они вспоминают о лучшем времени на свете, и мама рассказала Лёше о звёздах, по-южному щедро рассыпанных в живой, дышащей темноте неба, и об упоительном запахе трав и тёплой земли, а папа вспомнил смешную историю о том, как его с Громовым отрядили на ночь глядя за арбузами; они два часа бродили по необъятной бахче в поисках сторожа, потому что непременно желали заплатить за арбузы, но сторож как сквозь землю провалился, и тогда они с Громовым плюнули на нелепые интеллигентские принципы, только мешающие жить, и взяли каждый по два арбуза. Понятное дело, тут же объявился сторож, оказавшийся сторожихой. Крепкая решительная южанка со стареньким, но всё же ружьишком взяла на их мушку и обругала шаромыжниками, а Громов на полном серьёзе стал доказывать, что она глубоко заблуждается, поскольку они не шаромыжники, а кубомыжники, а это — согласитесь, мадам! — ну совершенно другое дело… Лёша хохотал, слушая папин рассказ, и мама хохотала, и даже сейчас, глядя на подарок Громова, Лёша заулыбался. Он протянул руку, качнул монету, качнул камешек, потом приложил пальцы к сплетению проволок.

— Тепло… Отец тоже потрогал проволоки, но пожал плечами. Наверное, ничего не почувствовал.

— Пошли, Серёга, — сказал он Громову, — там нас ждут. Лёшка, пойдём.

— Можно я здесь побуду?

— Можно-можно, — рассеянно сказал отец.

— Только смотри, особо не рассиживайся, кое-кто все вкусности слопает, и привет.

Громов нахмурился с подозрением.

— На кого это ты намекаешь?

— Допустим, на себя, — ответил отец.

— А что это ты так разволновался?

Взрослые засмеялись и вышли.

Лёша забрался с ногами на стул и принялся изучать диковинную штуковину — арт-объект, как назвал его Громов.

… Камешки были разноцветными — зеленоватые, красные с белыми прожилками, серые в чёрную крапинку. Отверстия в них не были проделаны рукой человека, такие камни с дырочками находят на берегу моря и называют «куриными богами». Лёша взялся за свинцовое основание и начал поворачивать объект, пока не добрался до глиняного человечка.

Действительно, круглое лицо было обрамлено выступающим обручем, в этом — при горячем желании — можно было распознать намёк на космический шлем.

На месте носа у человечка были две дырочки, вместо глаз — выпученные горошины, небрежно прочерченная линия рта косо уходила влево.

Что касается общего вида, то тут представлялось возможным двоякое толкование: не то неизвестный художник на самом деле пытался изобразить скафандр, не то человечек просто-напросто был пухлым обжорой и вообще проглотил больше, чем смог прожевать.

Лёша склонялся ко второму варианту.

— Пузан! — сказал он, толкнув фигурку в брюшко.

— Робин-Бобин-Барабек!

Полюбовавшись человечком, Лёша вновь стал вращать основание, пока фигурка не описала несколько полных кругов, и при движении ему почудилось, будто он примечает систему в том, как расположены предметы между проволочными линиями. Это чем-то напоминало стихи, где среди неброских фраз, служащих основой, Лёша тоже прилаживал слова-ракушки и слова-пёрышки. Он даже невольно зашевелил губами — казалось, ещё немного, и получится сказать вслух что-то важное… Приблизив лицо так близко, что проволоки стали подобны толстым прутьям, он обнаружил, что внутреннее пространство по вертикали пронизывает стержень, тоже свитый из проволоки и усеянный черными бусинками-перчинками.

Лёша, полураскрыв рот, вглядывался в тёмный блеск.

Бусинки были зрячими, и они уставились на Лёшу в ожидании.

Это ожидание никак нельзя было обмануть. Он привычно распахнул разум, чтобы принять знаки, на сей раз заключённые в чередовании проволочных линий и расположенных между ними предметов, и чтоб как всегда сложить полученные образы в определённую систему.

Стихи на этот раз пришли совсем издалека. Слова казались знакомыми, но если б кто-то заглянул сейчас в комнату, то вряд ли опознал бы хоть что-то из человеческого языка в глухом торопливом бормотании, совсем не похожем на детскую речь.

Но никто не заглянул. Из гостиной доносились звяканье столовых приборов о тарелки, взрывы хохота и перекрывающий их бас Николая Нуара — писатель в красках живописал свою поездку в Германию, где готовился к выходу трёхтомник его сочинений.

Лёша уяснил, что нынешнее стихотворение особенное, когда стержень, усеянный бусинами, замерцал мягким зелёным светом и начал вращаться по часовой стрелке.

Лёша отпрянул.

Жёлтые обои позеленели, по стенам и потолку побежали тени.