Гоша

— Я не знаю.

— Может, он их ест? Ты когда-нибудь видел, чтобы у Гоши был рот?

Я отрицательно покачал головой.

— Я тоже. Но ведь что-то он делает?

— Мне кажется, он просто убивает. Душит, или… как того… Я не договорил, но Ваня понял, о ком речь. Я вспомнил мента с седьмого этажа. Когда Гоша только начал хозяйничать в нашем подъезде, тот попытался усмирить чудовище с помощью пистолета. Теперь все стены седьмого этажа сплошь измазаны чёрным — засохшей кровью. Гоша буквально размазал опера по стенам.

Ваня тихонько заныл. Мне, если честно, тоже хотелось заплакать, или устроить истерику, разрушить, сломать что-нибудь.

— Неужели ни у кого не получилось убежать от него?

— По-моему, если бы у кого-то получилось, нас бы уже спасли отсюда.

— Может, и спасли бы, — парировал Иван, — только Гоша и их мог утащить.

Меня внезапно пробил озноб. Две вещи я понял только что. Во-первых, Иван был прав. Гоша мог беспрепятственно расправляться с каждым, кто бы к нам не заявился. И, во-вторых, а почему, собственно, мы ни разу не видели, чтобы к дому подъезжала скорая, или, скажем, милицейская машина? Да хоть чья-нибудь? Во дворе стояли всё те же автомобили, и ощущение создавалось такое, словно весь мир вокруг застыл. Я не стал делиться этими догадками с Терповым, дабы не вводить в состояние ещё большего упадка духа.

Мы разбрелись по своим квартирам.

Еды оставалось немного. Холодильник почти опустел. Тем более что часть продуктов пришлось выкинуть, когда отключили электричество, и они начали портиться. Кое-что мы брали из опустевших жилищ покинувших нас товарищей. Впрочем, этого всё равно надолго не хватит. Я думал о многом. О еде, которую, если ничто не измениться, скоро надо будет добывать, поднимаясь или спускаясь на другие этажи, рискую попасться Гоше. О том, что же происходит там, за окнами, что никто не обращает внимания на пропавших без вести людей. Ведь должны же были заволноваться на работах, в школах, в институтах? Или родственники… да кто угодно. Но вестей не было ни от кого. Ещё я думал, о том, откуда он взялся, Гоша.

Вообще, насколько мне известно из рассказов других жителей, пока ещё жизнь не покинула нашу обитель, Гоша сначала был просто игрушкой, выдумкой ребёнка. Не в том смысле, конечно, что ребёнок мог смастерить такое безобразное, гадкое создание… я прошёл в спальню и улёгся на разобранный диван, погрузившись в воспоминания.

Гоша… На шестом этаже жили отец с маленькой дочерью. Мать умерла, когда девочке ещё и годика не исполнилось. Отец пил. От многих мне приходилось слышать, что такое, жить с родителем-пьяницей. Но тут я действительно видел эту жизнь. Он не то чтобы… чёрт, он не избивал её регулярно, не домогался. Понимал, расчётливый ублюдок, что тогда её у него отнимут. Он издевался над ней как-то по-другому. Всё что я могу здесь сказать: девочка его боялась. Была нелюдима, избегала с кем-либо прямой встречи или разговора. Подозреваю, в школе у неё тоже друзей водилось не так уж много. Ходила она толи в пятый, толи в шестой класс, не помню.

Игрушками отец её не баловал. И однажды она сшила себе из старого тряпья куклу. Не представляю, как там они, в школе, были осведомлены насчёт её отношений с отцом, но спустя какое-то время им домой позвонила классная руководительница Оксаны и сообщила, что записала девочку на встречу с школьным психологом. Отец, видимо, каким-то образом докопался у преподавательницы, из-за чего это вдруг его дочь должна идти на приём к психологу. И та ему сказала, что, мол, у девочки проблемы с общением. «А разве вы не замечаете в ней некоторой отстранённости?» Что девочка выдумала себе друга — воплощённого в этой кукле, — и видит в нём настоящего защитника. Отец разозлился, выругал Оксану и, отобрав игрушку, выбросил при ней же в мусоропровод.

Спустя несколько дней, когда отец ходил озлобленный и постоянно срывался на ней, она чуть не свела его с ума, напугав до полусмерти. Я не мог забраться в его голову и посмотреть, какие при этом чувства и мысли крутились там… но мне всё равно интересно, какую цепь рассуждений выдал его мозг в тот момент. Он вернулся с работы и, проходя мимо ванной комнаты, увидел Гошу, куклу своей дочери. Только это уже не была маленькая кукла, это было рослое существо, скроенное из того же материала. Он стоял и смотрел на него, а оно — на него. Иногда, когда я вспоминаю эту историю, я представляю, как он схватился за сердце, как прояснился, протрезвел его рассудок.

Это был костюм, сшитый Ксюшей. Она сняла с головы капюшон-маску, расстегнула торс-куртку. Он стоял так ещё несколько секунд, прежде чем понял, в чём дело. И тогда его прорвало. Он матерился самыми гадкими словами. Его соседи говорили, что даже сквозь стены слышали ругань. Он сорвал с неё костюм, растоптал его. Ударил её несколько раз по лицу. Пошёл к мусоропроводу, выкинул Гошу, а когда вернулся, сильно избил девочку.